— Какие, бл***, разговоры? Он нас за лохов держит. Может, уже своих шестерок вызвал, падла. Вытащи руку из-под стола, тварь. Нехрен вы***ся, — вдавил дуло сильнее.

— Успокойся, Корт. Не кипишуй. Убери ствол.

В этот момент директор как-то неловко дернулся и раздался выстрел.

— Твою мать… — выдохнул я, глядя, как мозги директора стекают по стене, тело обмякло, а голова повисла, как у тряпичной куклы. Корт просто прострелил ему башку.

— У него там, — пробормотал Корт, — точно ствол был.

Но в руке у директора, когда он свалился со стула на пол, оказался просто носовой платок.

Все дальнейшие события мелькали перед глазами, словно кадры из чертовски документального фильма, только я чувствовал себя так, словно наблюдаю за процессом со стороны. Замечая каждое движение, которое отображалось в моей голове как кадр десятикратно замедленной съемки и отпечатывалось там. Улавливая каждый звук, звучащий как искаженная запись на пожеванной магнитофоном ленте.

Крики секретарши. Заблокированные выходы. Вой сирены… и холодный метал на запястьях.

* * *

Нас привезли в СИЗО. Оставили одних, не подселяя никого чужого, и… просто ушли. Мы оказались в помещении, которое напоминало чулан. Его стены покрылись толстым слоем плесени, выделяя удушливую сырость. Скупые лучи света пробивались сквозь узкое окно, отображаясь на полу решетчатым узором. Проходили дни, а мы продолжали сидеть на грязных лавках, пялясь друг на друга, с каждым часом все глубже погружаясь в молчание. Выпендреж и борзость таяли на глазах, говорить не хотелось, казалось, даже воздух начинает пропитываться озвученным отчаянием. Нас не вызывали на допрос, не выдвигали обвинений, игнорировали любые вопросы. Полное пренебрежение. Изощренная пытка неизвестностью и молчанием.

В конце концов пришел момент, когда у парней начали сдавать нервы. Именно в таких ситуациях проявляется характер, выносливость и эмоциональная стойкость. Было понятно, что нас не станут держать здесь вечно. Этот прессинг кому-то нужен и сейчас наше главное задание — дождаться, когда будут озвучены условия.

Только не говори, что ты не виноват. Это оскорбляет мой разум.

(с) из кинофильма "Крестный отец"

У человека всегда есть выбор: взять под контроль свои эмоции, сохранять здравый смысл и держаться с достоинством, даже когда к сердцу подбирается ядовитый плющ страха, или поддаться истерике, выпуская на поверхность испуганного, слезливого ребенка.

— Граф, может, ты наконец-то засунешь в жопу свою гордость и позвонишь отцу. Одно его слово — и уже вечером мы будем отрываться в кабаке с телками, по две на каждого.

— Иди нахрен. Никаких звонков.

Корт подскочил со скамейки и, схватив меня за футболку, разбил мне лбом нос, срываясь на истерический крик:

— Ты корчил из себя крутого главаря, так давай — вытаскивай нас из этого дерьма, а не веди себя как сопливый мудак.

Я зарычал от боли, сорвался к чертям собачьим, оттолкнув его со всей силы и, схватив за волосы, начал долбить головой об стену, еще и еще, вымещая свою злость… потому что он прав. Каждое слово — как обжигающая кожу пощечина. Они всегда шли за мной, беспрекословно выполняя любое указание, и все, что происходит с нами — моя вина. Я не мог остановиться, понимая, что в этот раз нервы сдают уже у меня — от беспомощности и осознания, насколько больно оказалось падать с придуманной высоты.

На стене появились свежие брызги крови — они резко контрастировали на фоне старых, засохших потеков грязно-коричневого цвета. Эти стены впитали в себя не одну смерть, заглатывая последние выдохи тех, кто отправился отсюда в свой последний путь. Корт внезапно замолчал и обмяк в моих руках. В этот момент в камеру ворвались охранники. Один из них, оттащив меня от Корта, прижал к стене и приблизился вплотную — я рассмотрел даже капли пота, выступившие на его верхней губе, и, пробирая сверлящим взглядом, сказал:

— Ну что, ублюдок, доигрался? Наконец-то. А то мы уже начали скучать… — он кивнул в сторону Корта своему напарнику, — этого убери, ночью отвезем в кочегарку…

— Нету тела — нету дела, — тот поддакнул, откашливая и смачно сплевывая на пол.