И осторожно толкнулся внутри нее, очень осторожно слыша, как буквально хрустят и трещат от самоконтроля его кости. И стонать вместе с ней с каждым толчком, ускоряясь все быстрее, позволяя себе двигаться резче и впиваясь в ее губы каждый раз, когда она приоткрывает их для нового стона, сплетая свой язык с её, жадно глотая каждый выдох, чтобы наполнить им свои лёгкие.

Она впивается ноготками ему в спину, и он шепчет у ее уха.

— Скажи мне… скажиии.

— ХабИб Альби…

— Дааааа…

И больше нет сил сдерживаться, сумасшествие рвется наружу, и он ускоряет темп своих толчков, сжимая ее бедра, стискивая их и буквально насаживая ее на себя, рыча как зверь и кусая сладкие губы, которые ищут его рот и этим превращают его в безумца, в счастливого безумца.

— Скажи, что ты моя, Альшитааа, скажи, что моя. — все быстреее и быстрее, вбиваясь в ее тело, всматриваясь в закатывающиеся глаза, растирая по стройным ногам горсти песка, выдыхая ей в губы свои стоны.

— Твояяяяя, — закрывает глаза и на секунду замерев бьется в оргазме утягивая за собой и его, заставляя кричать вместе с ней от бешеного наслаждения, изливаясь в ее тело.

*1 — Любимый моего сердца (арабский)

Все изменилось… Для меня и для него. Те дни, когда я мучилась от диких болей и металась на кровати я все слышала и все чувствовала. Никогда и никто не делал для меня того, что сделал Аднан. Но я осознала это не сразу… А лишь потом, когда выхаживал меня как маленького ребенка. И у меня внутри все щемило от нежности к нему, такому огромному, непримиримому и страшному и в тоже время ласковому и упрямому. День за днем, час за часом, минута за минутой он завоевывал мое сердце, он отбирал его огромными кусками и жадно присваивал себе. Каким-то образом он вдруг заменил мне всю Вселенную и стал ею сам. Здесь, на краю мира, где все остальные блага меркнут перед человеческими качествами и искренностью я поняла, что он на самом деле меня любит так, как никто и никогда не любил… и я… и я люблю его. Давно люблю. Только сейчас эту любовь больше не омрачает лютая ненависть и желание сбежать от него за тысячи километров. Нет, сейчас мне хочется прятаться за его сильной спиной, и я точно знаю, что он никогда и никому не позволит меня обидеть и причинить мне зла… Есть конечно еще очень много всяких «но» очень много того, с чем мне тяжело смириться и принять, но я уже готова об этом подумать.

И каждый раз, когда Аднан уезжал у меня внутри поднималось ненавистное ощущение пустоты. Мерзкое сосущее чувство тоски и страха. Без него было слишком тоскливо, слишком не так. Около месяца мы прожили в той пещере, если не больше. Я не могла считать там дни да мне и не хотелось. Джабира оставила нас вдвоем, уехала, не сказав куда. Конечно Аднан знал, я в этом уверена, а я не интересовалась. Мне стало слишком хорошо, чтобы думать о других. Я эгоистично наслаждалась теми крупицами счастья, о которых даже не подозревала и ни разу не испытывала.

Но иногда это счастье все же омрачало понимание, что эта жизнь похожа на разноцветный мыльный пузырь, который может лопнуть в любую секунду.

Аднан живет иной жизнью. Он постоянно воюет, постоянно рискует жизнью, уезжает далеко в пески и возвращается через несколько дней, приставив ко мне охрану… И мне всегда страшно, что там, где меня нет рядом с ним может что-то случится и на этом мое счастье исчезнет и растает. Но он этим жил, а я живу с ним и значит должна научиться принимать его таким, какой он есть. Я больше не думала о возвращении домой. Я вдруг осознала, что изменилась за это время и прежней уже не стану и не захочу стать….А еще я точно знала, что хочу быть рядом с ним. Не смогу больше без его зеленых ядовитых глаз. Без его нежности и порывистой страстности. После того как Джабира вернулась к пещере приехал Рифат и целый отряд бедуинов. Они разбили лагерь недалеко от барханов. И я понимала по обрывкам разговоров, что скоро грядет тот самый бой с Асадом. Тот, который Аднан пообещал своему отцу.

И я ужасно боялась этого боя. Не знаю почему. До суеверной дрожи во всем теле. Мне не хотелось отпускать его. Не хотелось отдавать войне, которой могло и не быть. Аднан много рассказывал мне в эти дни о своей жизни здесь, о вражде с Асадом и о ее последствиях и я была безумно ему благодарна за то, что он доверял мне то, что обычная бедуинская женщина не должна знать.

Днем, когда отряд уходил куда-то вглубь пустыни Джабира учила меня готовить на углях, печь лепешки, доить верблюдиху и стирать вещи так, чтобы экономить как можно больше воды. Первые лепешки я сожгла, вторые получились твердыми, как камень, но Аднан грыз их и запивал чаем из трав, а Джабира посмеивалась, куря свою вонючую трубку и потряхивая седыми космами над огнем.

— Что смеешься, старая? — спрашивал Аднан и сжимал мою руку, поглаживая своими пальцами мои.

— Смеюсь над тем, какими дураками становятся влюбленные мужчины.