— Как трогательно. Это твоя история, шеана? Сравнить со мной, кто и сколько потерял? Мне насрать на твои потери. Мне плевать на твои слезы. Ты обвела вокруг пальца моего брата, но я вижу тебя насквозь.

— Я люблю твоего брата. Люблю как сумасшедшая психопатка…люблю одержимо настолько, что бежала к тебе, рискуя жизнью…

Она расхохоталась.

— Не смеши меня. Чем ты там рисковала? Жизнью? Твоя, родня никогда б тебя не тронула. Не трать мое время. Тебе меня не разжалобить. Эй, Бун. Уведите сучку. Скажи парням, что сегодня будет нарушен закон нашего отряда — им дадут на растерзание лассарское велиарское мясо.

И в глазах ледяная ненависть. Злоба. На такую ярость способны только женщины с выжженной душой. И я поняла, что у меня почти нет шансов, чтобы она поверила мне.

— Моя родня меня ненавидит…они приговорили меня к пожизненному заточению, а верховный астрель приказал сжечь на костре. За то, что я… за то, что родила сына от валласара. Сына от Рейна.

Голос дрогнул, и я почувствовала, как мое лицо исказило гримасой боли, как наполнились горло и глаза ядовитыми слезами. Как скрючило всю под грузом утраты.

— Он…он умер от оспы…умер у меня на руках, — вскинула голову, глядя сквозь слезы на застывшее лицо предводительницы мятежников, — и нет потери страшнее в этом мире, чем потерять ребенка…нет люти страшнее, чем хоронить его своими руками под плитой каменной и носить ему туда цветы…чем петь неспетые колыбельные и рассказывать нерассказанные сказки, отсчитывая месяц за месяцем его луны и солнца…и зная, что больше никогда не возьму его на руки. Чем слышать по ночам его плач и видеть его в каждом младенце. Вот он — ад на земле. Все остальное и горем назвать нельзя.

Она смотрела мне в глаза, и ее лицо скривилось в такой же гримасе, как и мое. А нож выпал из рук.

— Если Рейна казнят, то не имеет значения, что ты сделаешь со мной. Меня и так нет. Я наполовину мертвая.

— Бун. Поднимай людей, мы идем, куда она скажет. — подняла на меня синие, полные слез, пронзительные глаза, — Мне жаль твоего сына, Одейя дес Вийяр. Я буду его оплакивать вместе с тобой.

Я ехала сзади и наблюдала за ней. Они невероятно похожи с Рейном. Та же фанатичная преданность своему народу, та же Дааловская гордость на грани с абсурдом. Когда выезжали из лагеря, я увидела, как она подхватила за талию очень хрупкую девушку с длинными каштановыми волосами и алчно поцеловала в губы, сминая в объятиях. Как мужчина. Я тут же отвернулась. Конечно, я слышала об этом…о такой любви. Иногда даже видела тех, кого за нее покарали. Законы Лассара запрещали такие аморальные отношения. Инквизиция преследовала этих бедняг не меньше, чем шеан, мадоров и всех, кто так или иначе связан с нечистью. Люди любят ставить клеймо на тех, кто не похож на них. Они любят причислять их к врагам и с чистой совестью поднимать на них оружие.

Я помнила, как хлестали плетью моего покойного брата Самирана, когда он был еще подростком. Кто-то увидел его сношающимся с нашим молодым помощником казначея Ставогом. Отец приказал казнить любовника велиария и отрезал ему член прямо на площади и скормил псам, при этом стража удерживала рыдающего Сами за руки, а у меня сердце кровью обливалось от той боли, что я видела в его глазах, когда голова помощника казначея Лассара покатилась к его ногам, и Сами упал без чувств на руки своим пажам. Это была самая первая чудовищная жестокость, которую я увидела от отца. Но тогда я еще не смела его осуждать. Я считала, что он действует во благо Самирана, и это нечистая сила заставила моего брата вожделеть не женщину, а мужчину.