Когда женщину любят от нее хотят детей. Шопен любил только себя. И все то что приносило ему удовольствие. А еще…еще мне казалось, что он любит ее. Свою Лизу. Свою непонятно кого.

Когда она попала под машину он орал как резаный, он хрипел и рвал на себе волосы, а потом ночевал в ее палате.

Тогда я тоже начала ее ненавидеть.

А потом случилось чудо, и Шопен отправил ее от нас куда подальше. И в моей жизни наступила светлая полоса.

В детстве он носил кепку. Он так и не помнил, где ее взял, но она появилась, и он ее носил. Натягивал на глаза. Колония стала для него домом, как и тюрьмой одновременно, стала для него школой по выживанию и местом, в котором он полностью осознал самого себя. Когда опыт, как толстая вонючая крыса выгрызал себе дорогу внутри его мозгов как внутри требухи дохлятины с мусорки. Потому что этот опыт вонял. Кровью. Смертью. Болью и слезами. Исправительная колония ни хрена не исправляла, она корежила, ломала, выдавливала и выдирала из одного человека совершенного другого. Зверя, способного на самое жуткое убийство.

Однажды он забрался на стену одного из корпусов и наблюдал за обычной жизнью в близстоящих домах. В одном из них жила семья. Женщина, ребенок и мужчина. Мальчик часто их видел…пацана примерно своего возраста и красивую, изысканную даму всегда элегантно одетую. Они куда-то ходили каждый день…разговаривали, и мальчик смеялся. Виктор слушал его смех с замиранием сердца, с какой-то искренней и ужасно черной завистью. Потому что никогда так не смеялся вместе со своей матерью. Он вообще не помнил, чтоб когда-то вот так ходил с ней куда-то и она, обнимая его за плечи что-то говорила. В руках мальчика был футляр от скрипки. Мальчишка был хорошо и тепло одет…он наверняка не испытывал чувства голода, ему не было холодно. Его никто не запирал в колонии, никто не ставил на нем ярлыки пропащего и его наверняка любили.

Так как положено любить своего ребенка. Виктор уже не верил на самом деле, что любовь существует. Ему казалось, что ее кто-то придумал. Или она существует в жизни только тех, кто ее достоин, не таких как мальчик, который уже в свои тринадцать убил и нисколько об этом не жалел…Они жили совершенно близко от забора колонии и из открытого окна на первом этаже часто доносились звуки музыки, скрипки. Мальчик играл Шопена. А второй мальчик из колонии, взбираясь на стену увлеченно слушал и мечтал, представляя себе что это он сам… и что это он сам живет в той семье, что он любим своей матерью, а отец по вечера привозит букет цветов и торт в коробке замотанной сургучом.

- Что ты здесь делаешь?

Вздрогнул и увидел внизу начальника колонии – Валерия Вениаминовича Костопалова. Испугался и посмотрел на мужчину - невысокого роста, очень полного, с лысеющей головой и маленькими свиными глазками он походил на кабана. И кличка среди ребят у него была соответствующая – Хряк. Его боялись. Почему-то самым страшным было оказаться у Хряка в кабинете.

- Спускайся!

Виктор весь внутренне подобрался. За это может быть наказание, за это могут лишить еды, закрыть в карцере, отобрать сигареты.

- Я… я первый раз залез. Я больше не буду. Просто смотрел.

- Спускайся я сказал!

Глаза Хряка нехорошо сверкнули, и он улыбнулся тонкими губами.

- Слезай, пойдем ко мне тебе ничего за это не будет. Побеседуем.

***

- Как ты сладко скулишь, малыш. – волосатая толстая лапа схватилась за светлорусые волосы и потянула их в сторону, потом повернула лицо мальчика так, что на него упал свет ночника. Застывшая маска без слез. Огромные голубые глаза просто широко раскрыты и застыли в немом вопле.

Хряку невероятно нравились эти глаза. ОН их запреметил уже давно. Искренние, чистые, такие светлые и нежные. Низкорослый мальчишка с худым тельцем и кучерявыми волосами. Херувимчик. По телу пошли волны экстаза под хриплый всхлип ребенка.

Позже он лежал на тапчане в своем кабинете с приспущенными штанами и задранной рубашкой. Мальчишка одевался. И все так же не плакал. Это немного напрягало, он привык что они плачут, всегда ноют. Пока он не даст им денег, сигарет или что-то вкусное. Потом шли поблажки, послабления, поощрения. Он всегда им хорошо платил за собственное удовольствие. Он налаживал их жизнь, облегчал ее и заботился о них. Некоторые благодаря ему вышли раньше на свободу.

- Я тебя не обижу, малыш. Ты еще сам будешь сюда проситься. – пьяным голосом пробормотал, поражаясь холодному спокойствию мальчишки. Хрупкая спина мальчика напряглась и острые позвонки казались проткнут набухший запахом пота и секса воздух. – иногда это бывает больно…но всегда так не будет. Вот увидишь. Проси все что хочешь…давай, чем тебя вознаградить? Дядя Валера добрый, он очень добрый со своими мальчиками.