– Я буду вынужден связать вас и доставить туда силой. Мне можно с вами не церемониться. Но в дань уважения к вам, в дань памяти вашему брату, с которым я был очень близок и верен, я все ещё отношусь к вам с должным почтением.

Я усмехнулась.

– Я не позволю себя туда отправить, я буду сопротивляться. Кричать. Я не бесхребетная тварь!

– Даже если вы это сделаете, вас это не спасет. На берегу нас ожидает отряд, который будет вместе со мной или без меня сопровождать вас в Болота. С ними вам одной не справиться. Не забывайте – вы предатель в глазах отца. Предатель в глазах братьев. Вас никто не примет обратно. Шлюху цыгана. Потому что жен у них нет. Мы можем убить вас на месте, если вы попытаетесь бежать. Не делайте глупости, и мы спокойно достигнем места назначения.

Он мне лжет. Проклятый раб отца Даниила лжет мне. Отец не мог такое сказать, не мог обречь меня насильно на жизнь в монастыре в какой-то глуши. Он не мог отречься от меня вот так. Настолько унизить меня.

Мог. Не лги сама себе. Они все от тебя отреклись. Им было легче поверить в твое предательство, чем в невиновность, потому что они всегда мечтали запереть тебя в монастырь, а не видеть у себя перед глазами, как вечное напоминание, что род Лебединских больше не идеально чист, что в роду появилась сучка с красными волосами и теперь они все будут прокляты Богом, если не отдадут ее ему обратно.

Отец зависим от Даниила, и он так же знал, что я не соглашусь на это добровольно, поэтому и приказал отвезти на тихую, вынуждая меня силой подчиниться.

Проклятый ублюдок не обманул. На берегу нас ждал вооруженный отряд. Джип с решетками на окнах. Как для заключенных, или как для животного.

– Даже так? Клетка? И вы посмеете?

– На тот случай, если вы станете сопротивляться и делать попытки к бегству, – спокойно сказал Данила и улыбнулся, показывая желтые зубы, а меня передернуло от отвращения – пока он не смеялся, то выглядел вполне сносно, – но вы же не станете, верно?

– Не стану, – сказала я и снова посмотрела на Миру, а потом на людей моего отца, которые даже не склонили голов, когда я вышла на берег. Каждый из них смотрел на меня с яростным презрением. Они все меня люто ненавидели. Так же люто, как когда-то любили. Наверное, в этот момент какая-то часть меня мучительно умерла… Я теперь никто… Но я не поеду в монастырь. Отец Даниил не получит меня никогда!

Данила и Лилия…

Я нашел её на побережье замерзшей реки уже под утро. Сам не понял, что жду, когда вернется, и не могу сосредоточиться на сочном теле своей любовницы, которая изо всех сил старается мне угодить. Она кричала подо мной, пока я вбивался в нее сзади, вдавив голову в шкуры и кусая за затылок до отметин, а потом стояла на коленях и долго пыталась довести меня до оргазма ртом…а я в волосы ее пальцами впивался, вжимая лицом себе в промежность, управляя ею, как марионеткой, а перед глазами сучку вижу с волосами распущенными, как ерзает у меня на коленях, как к груди прикасается пальцами холодными и тонкими. Сайна попыталась ласкать меня руками, и я тут же заломил их ей за спину.

– Без рук! Языком работай, детка, глоткой, глотай поглубже. Руки за спину. Ты же знаешь правила.

Никому из них я не разрешал к себе прикасаться. Стоило только ощутить чьи-то ладони на своем теле или у себя между ног, как накатывала волна паники, от которой я становился невменяемым и мог свернуть своей любовнице шею.

Перед глазами сразу появлялись похотливые рожи тварей, которые насиловали меня каждый день всем, что попадалось им под руку, когда их члены уже не стояли, а пальцы и так побывали во мне и драли плоть на куски. Я тогда не кричал, а только хрипел или выл, кусая губы. В то время я потерял свой голос, который так любил слушать мой отец по вечерам, когда пел для него цыганские баллады.