– Я бы не задумываясь растоптала тебя. Я бы без сожаления рассказала Ману, как ты убил человека моего брата, выкрал письмо и предлагал мне сбежать с тобой. Я бы добавила столько красочных подробностей, что уже завтра волки жрали бы твои оторванные яйца. Это ты глуп, если думаешь, что жены имеют меньше власти даже если они такие бесправные как в вашем племени. Но да, я не сделаю этого…Как бы я ни презирала тебя, плебей. У нас есть нечто общее с тобой – мы оба его любим. И я, как и ты, не позволю Ману погибнуть из-за меня. Я уйду, – голос дрогнул, и я сжала горло сильнее, чтобы не разрыдаться при нем, – я уйду, а ты сделай все, чтобы он меня не догнал – иначе мы все умрём. Сначала мы с тобой, а потом он.

Савелий долго смотрел мне в глаза с каким-то неверием. На его лице сменялось одно выражение за другим. Чудовищно стремительным калейдоскопом. Казалось, он размышляет над моими словами, а потом отрицательно качнул головой:

– Не догонит и не найдет. Я все продумал.

– Как…как ты обманешь его? Он ведь…

– Ваше дело следовать указаниям проводника и больше никогда не соваться в наши места. Потому что вначале он будет искать, а потом он вас проклянет, и тогда ваша жизнь не будет стоить и одного презренного доллара. Прощайте. Надеюсь я вас больше никогда не увижу.

Он вышел за дверь, а я осела на пол и беззвучно зарыдала, кусая запястья, чтоб никто не услышал. Когда вернулась Мира и склонилась ко мне, я думала, что меня разорвет на части от боли, прижалась к ней, склонив голову на плечо, чувствуя, как гладит мои волосы и говорит что-то на цыганском.

В лошадиной повозке воняло гнилым мясом…так, словно здесь неделю валялись трупы овец или другого скота, и меня мутило то ли от этой вони, то ли от понимания, что это конец, то ли от дряни, которую принесла мне Мира после встречи с проводником. Когда выпила ее, у меня перед глазами потемнело от едкого вкуса и резкого приступа головной боли, который так и не прошел, продолжая монотонно пульсировать у меня в висках.

Я не плакала, только слегка подрагивала от холода и от осознания, что это решение самое верное за всю мою жизнь и самое болезненное из всех, что я когда-либо принимала. Самое страшное, когда у человека нет больше надежды. Пережить можно все, если есть хотя бы маленький луч света в бесконечной темноте, когда знаешь, ради чего открываешь утром глаза, а у меня вдруг наступила кромешная тьма. Она окружала меня со всех сторон осознанием, что больше нет дома, больше не осталось ничего из того, что заставляло меня жить дальше. Я сама предавала все, что было мне дорого. Вывернутая наизнанку, опустошенная, я осталась с космической пустотой внутри. Я вернусь к народу, которому изменила, полюбив цыгана, и я же бросила его. Но у меня не было другого выбора. Только этот. Только вот так и никак иначе. Мы все ещё враги, и ничто не изменит этого факта в ближайшие годы, если только…если только не исчезнет с лица земли наш род.

Возможно, когда-нибудь Ману узнает, почему я так поступила, и поймет меня…а если нет, то ему будет намного легче, чем мне. Потому что ненавидеть проще, чем любить. Ненависть дает силы жить дальше…ненависть позволяет отречься и проклясть.

Когда Савелий ушел, а Мира все же оставила меня одну, я металась по комнате, словно птица в запертой клетке. Моментами мне хотелось остаться. Предупредить МАну о коварстве Макара и остаться рядом, и я понимала, что это будет приговором для него. Им не выстоять против моего брата никогда. Не в нынешнем положении, когда табор обескровлен. Если Макар захватит Огнево, то он застрелит цыган. Смерть Ману будет особо изощренной. И он умрёт дважды. Первый раз, как поверженный противник, а второй, как предатель своего народа. Из-за меня. Только из-за меня. Когда-то я поклялась, что больше никто не умрёт, и я сдержу эту клятву. Пусть ненавидит меня, но останется жив. Пусть потом сам оторвет мне голову за предательство…но как цыганский барон, сохранив честь и достоинство…достоинство, которого у меня больше не осталось. Кто я теперь? Не жена даже. Никто. Что ждет меня дома? Как я посмотрю своему отцу в глаза после того, как валялась в постели с их смертельным врагом, с тем, кто убил моего любимого брата?

Тихо заскулила, стискивая челюсти и пытаясь унять рвотные позывы от невероятно отвратительного запаха, исходящего от шкур и от обивки телеги. Меня выворачивало наизнанку и трясло как в лихорадке. Мира сильно сжала мое плечо, и я затихла, глотая слезы и справляясь с очередным приступом отчаяния.

Извозчик покрикивал на лошадей, а потом перебрасывался парой фраз со своим сыном. Я плохо их понимала, но несколько слов все же разобрала – они говорили о том, что бросят нас у кромки леса, что дальше мы пойдем сами, потому что они не рискнут встречаться с лазутчиками. Да и боятся, что потом их смогут узнать – за предательство Ману сдерет с них кожу живьем.