Я жду по другую сторону перегородки, пока Рис задает вопросы, ради которых мы и пришли. На мгновение дело Джоанны отступает на задний план, пока я вспоминаю моменты, которые провела с Кэмерон.

Как ни странно, я не считаю себя сентиментальной, но смерть любого может заставить прослезиться. Мы скорбим о том, чего больше никогда не сможем повторить, даже если давно об этом не вспоминали.

Мы боимся конца. Неотвратимого финала.

Словно ледяной душ это напоминает нам, что мы смертны.

Я слушаю, как Рис вместе с патологоанатомом пробегаются по основным пунктам. Профиль ДНК жертвы. Какие следы были обнаружены на теле, есть ли они вообще. Ушибы Кэмерон совпадают с синяками, найденными на Джоанне.

Доктору Келлеру необходимо провести официальное сравнение, но он уверен, что рваные раны — глубокий порез на бедре Кэмерон и рана на ребрах Джоанны — очень похожи. Если это правда, то он может доказать, что в обоих преступлениях использовалось одно и то же оружие.

Я обхожу перегородку.

— Вы можете провести сравнение по фото? — спрашиваю я.

Доктор Келлер напрягается.

— Конечно, могу.

Я сжимаю подол рубашки.

— Лэйкин… — мрачная нотка в голосе Риса заставляет меня остановиться. На последнем слоге его голос срывается. Интересно, это потому, что он зовет меня по этому имени или он пытается скрыть какие-то болезненные эмоции.

Мы встречаемся взглядами.

— Это могло бы помочь связать дела, — говорю я. — Мы должны знать.

Я должна знать.

Он видит уверенность в моих глазах. Он знает, что я во что бы то ни стало докопаюсь до правды.

Рис опускает взгляд, когда я задираю рубашку выше бюстгальтера, обнажая уродливый диагональный шрам на груди.

Мгновение ошеломленный доктор Келлер безмолвно смотрит на меня. Затем он сбрасывает оцепенение и берет фотоаппарат. Он делает несколько снимков, очень профессионально. Затем спрашивает:

— Когда это произошло?

— Почти четыре года назад, — отвечаю я. — Это помешает сравнению? Он уже зажил…

— Навряд ли. Я могу внести необходимые корректировки, — он делает пометку в блокноте. — Есть какие-то материалы? — Он смотрит на меня глубоко посаженными глазами. — Мне нужны детали, чтобы провести точное сравнение. Больничные записи подойдут.

Я понимающе киваю, опуская рубашку.

— Все касательно нападения было задокументировано, — я не говорю, что сама ничего не помню. Скоро он сам все узнает.

Перед уходом Рис пожимает руку доктору Келлеру и благодарит его, после чего мы выходим из морга. Кофе, который я оставила на полу машины, еще теплый. Время течет по-разному. Мучительная вечность в морге — пятнадцать минут во внешнем мире.

Я выбрасываю стаканчик.

В тишине мы с Рисом уезжаем, а в моей голове только один вопрос касательно мотива. Почему Кэм? Почему Джоанна?

Почему я?

Теперь становится предельно ясно, что я — связующее звено. Все черные линии исходят от меня, связывая другие убийства, как стебли лотоса, спускающиеся в этот темный подводный мир неизвестности.

Взгляд. Взмах ресниц. Улыбка.

Какого монстра я привлекла в нашу жизнь?

Лэйкин: Тогда

Одиночество.

Три синонима: Изоляция. Уединение. Покой.

Одиночество — неплохое состояние. По большей части я привыкла быть одна. Так что я не возражала, вовсе нет. Есть разница между тем, чтобы быть одной и быть одинокой.

В моей жизни эти состояния сменяли друг друга, разделяя на «до» и «после».

До того, как Эмбер умерла от остеосаркомы и после.

А потом был Эндрю Эббот.

Из-за этого я кажусь безумно банальной. Как будто я была одной из тех прилипчивых, неуверенных в себе студенток, которые меняли себя ради парней. Но для меня, полностью изолированной до того момента, как он вытащил меня из раковины, это было новое рождение. Пробуждение.

Я стала женщиной. Настоящей женщиной. И я была влюблена.

Мир окрасился в розовый цвет обещаний и радужного обожания.

Следовательно, я была наивна и слепа к тому, кем на самом деле был Дрю. После разрыва я узнаю истинное определение слова «одиночество». За две недели до нападения я видела проблески будущего во сне. Из-за страха потерять Дрю мне снова и снова снился один кошмар.

Страх может заставить вас сойти с ума.

Кошмар начинался посередине, как и у всех снов, у него не было начала.

По какой-то причине, пока я пишу эту сцену, в памяти всплывает лекция Дрю о воспоминаниях. Я не уверена, что эта глава пройдет редакцию. Я уже сейчас испытываю искушение стереть слова. Как будто их набирание изменит прошлое.

И хочу ли я вообще вспоминать этот сон?

Было ярко и солнечно?

Или пасмурно и мрачно?