Он наклонился надо мной, заслонив солнце. Он был моим солнцем.

— На что ты готова ради этой любви? — спросил он, проводя пальцем по моему бедру.

Я вздрогнула от интимного прикосновения.

— На что угодно, — ответила я. — На все.

Его губы растянулись в улыбке, яркие глаза заблестели. Затем он наклонился ближе, касаясь губами моего уха.

— Что угодно?

Когда он отстранился, я увидела, как потемнели его глаза. В глубине сияло грубое, плотское желание, и я чувствовала, насколько его влечет ко мне. Он пальцем приподнял мой подбородок.

— Ты бы убила ради нас?

Я верила, что убила бы — я бы сделала все, чтобы мы были вместе. И в нашем мире, где существовали только мы, это было приемлемо.

Я кивнула.

— Да.

— Тогда решено, — сказал он низким голосом. — Ты невменяема. — Он засмеялся, и я хлопнула его по руке.

Он скользнул ладонью между моими бедрами, отчего по ногам поднялась горячая дрожь, а между ног все сжалось от боли. Я толкнулась бедрами к его руке. Он коснулся меня губами, сначала нежно вкушая, а потом яростно пожирая то, что принадлежало ему.

Его следующие слова защекотали мне мочку, когда он прижался губами к уху. Горячее дыхание ласкало мою шею, брызги океана покалывали ноги.

Это было идеально.

Это был последний счастливый день, который я провел с Дрю. Всего за неделю до того, как у его двери появилась Челси. Перед нападением.

Это воспоминание я стараюсь сохранить священным и нетронутым. Я редко воспроизвожу его, потому что хочу сохранить точность. Я хочу сохранить его безупречным. Неизменным.

И все же каким-то образом мне удалось забыть слова, которые он шептал мне на пляже. Как бы я ни старалась вызвать их в памяти, вспомнить, что он сказал… чернота поглощает это воспоминает как быстро тлеющий полароидный снимок, а пепел разносится над пылающими углями моего разума.

Лэйкин: Сейчас

В последний раз, когда я была так близко к Торренсу, он заигрывал с Кэм. Барное полотенце было перекинуто через плечо. Уверенная невозмутимость мужчины, собирающегося потрахаться. Хотя, мне почему-то казалось, что он был намного моложе. Когда Рис допрашивал его, он заявил, что ему всего двадцать восемь, но годы работы под суровым солнцем Флориды состарили его, из-за чего он казался старше.

Когда он, прищурившись смотрит на меня, в уголках его темных глаз появляются тонкие и глубокие морщинки.

— Я так давно тебя не видел… — Говорит он, как будто мы старые друзья. — Ты и… — он щелкает пальцами, — все еще друзья?

— Кэмерон, — подсказываю я. Я пытаюсь изогнуть губы в улыбке. Не слишком яркой — в данных обстоятельствах это покажется странным и отталкивающим. Достаточно небольшой полуулыбки, чтобы казаться искренней. Заинтересованной. Совершенно не обеспокоенной этой странной встречей. — И да, — вру я. — Мы все еще общаемся.

Торренс кивает.

Рис научил меня, как разговаривать с подозреваемыми. Как контролировать выражение лица — что отталкивает людей, а что располагает. Если бы я только могла использовать эту эмпатию, когда пишу, то, наверное, мой редактор начала обожать Риса также сильно, как и все остальное женское население.

Я пытаюсь сосредоточиться на том, как Торренс реагирует на меня, а не на моих мыслях о нем. Но даже если ему и не нравится мое присутствие, он умело это скрывает. И выглядит так же расслабленно, как в ту ночь, когда Кэм ушла с ним из «Док-Хауса».

— Здорово, — отвечает Торренс. Он рассеянно окидывает взглядом «Тики-Хайв», пока с пляжа прибывают посетители. Что я могу вам предложить? Воды? — он быстро подмигивает мне.

Я прищуриваюсь, пытаясь понять, шутит ли он.

— Ничего. Спасибо. — Опираюсь на стойку. — Мы не задержим вас надолго.

Прежде чем я снова свяжусь с парнем жертвы, мы с Рисом проверяем факты. Хотим получить историю от обеих сторон — от Коэна и братьев.

— У нас есть еще пара вопросов, — вмешивается Рис. — После разговора с Коэном мы узнали, что его часто ругали из-за нарушения графика. В частности, из-за опозданий и прогулов, когда он ухаживал за больной матерью.

Торренс скривился, выглядя сбитым с толку. Интересно, что Рис сможет прочитать по его лицу.

— Вам лучше спросить Майка. Это сложно, знаете? В наши дни нельзя просто увольнять людей. У вас должна быть причина, иначе они обратятся в суд, — он пожимает плечами.

Я пытаюсь представить, мог ли Торренс написать записку. Какой у него мог быть мотив? Опять же, в моем деле он не был подозреваемым. Так что, если это не он написал то первое письмо, ему нет смысла отправлять записку сейчас.