— Ты моя, Бриа, — говорит он. Его взгляд впивается в меня с такой убежденностью, что у меня замирает грудь от нахлынувших эмоций. — Свадьбы не будет. Я понесу любое наказание, но с этого момента ты свободна от брачного контракта. Я позабочусь об этом.

Я тяжело сглотнула.

— Ник… Ты не сделал ничего плохого. Я справлюсь с этим.

Коварная улыбка кривит его губы, и мое чертово сердце замирает.

— Я сделал много неправильных вещей прошлой ночью, и я не жалею ни об одной из них. — Он обхватывает мою шею и притягивает меня ближе, целуя в лоб. — Но я должен за них ответить.

Прежде чем я успеваю возразить, у него звонит телефон, и он принимает звонок от Люциана Кросса, переходя в соседнюю комнату для разговора.

Я слышу переговоры о контрактах и товарах, и даже упоминание о Сальваторе, прежде чем Ник возвращается.

— Пойдем, — говорит он. На мои вздернутые брови он добавляет. — Я отвезу тебя к отцу.

***

Оружие в больницу проносить нельзя. Это небольшое утешение, напоминаю я себе, пока мы приближаемся к отделению неотложной помощи, где находится отец.

Двое его главных охранников стоят у входа, по одной устрашающей горе мышц по обе стороны блестящей деревянной двери. Я замечаю еще трех старших членов клана, идущих по коридору.

Сердце болезненно стучит о грудную клетку, когда я приближаюсь к палате. Резкий антисептический запах третьего этажа щиплет ноздри, и я заставляю себя держать руки по бокам, а не обнимать живот.

Когда мы с Ником подходим к охранникам, я поднимаю подбородок выше.

— Отойдите в сторону, — приказываю я им.

Двое мужчин неуверенно переглядываются, а затем смотрят на Ника, прищурившись и стиснув челюсти. Напряжение, вибрирующее в воздухе, все плотнее смыкается вокруг нас, пока мужчины не расступаются, позволяя мне открыть дверь.

По дороге сюда Ник заехал в магазин женской одежды и купил мне брюки и шелковую блузку. Мне было неловко возвращаться домой, да и время терять не хотелось. Я не знаю, сколько осталось отцу и что вообще произошло, что он впал в кому за одну ночь.

Все вопросы отпадают, как только мой взгляд падает на хрупкого мужчину на больничной койке. В его трахею вставлена трубка для интубации. Механический звук отсоса аппарата, используемого для дыхания, заполняет светлую комнату.

Эленор сидит в одном из кресел в другом конце комнаты, она опускает телефон и смотрит на меня.

— Мне так жаль, Брианна. — Я машинально киваю.

— Что случилось?

Она обменивается взглядом с сыном, затем встает и подходит к постели моего отца.

— Врачи пока ничего не знают. — Она вздыхает и наклоняет голову, глядя на почти безжизненную фигуру моего отца.

Она одета во все черное, ее прямые светлые волосы уложены в высокую прическу. Она одета так, словно уже в трауре. Но меня беспокоит не это, а шарф на ее шее, который соскользнул достаточно, чтобы обнажить темно-фиолетовые синяки — такие, которые не похожи на мои, которые выглядят так, будто кто-то пытался задушить ее до смерти.

— Элли, — говорю я, называя ее по имени, которое используют самые близкие ей люди, — пожалуйста. Ты можешь рассказать мне.

Она снова смотрит на сына, как бы спрашивая разрешения, и Ник кивает один раз.

Взявшись за перила кровати, Элли снова смотрит на моего отца. Выражение ее лица утратило мягкость заботы. Ее суровые черты высечены изо льда, а ледниково-голубые глаза бесстрастны.

— В нашем мире женщина должна быть сильной, — говорит она. — Мы устроены по-другому. Мы можем выдержать почти все, что на нас обрушится, у нас нет выбора. Но… — Она опускает руку и гладит седые волосы моего отца. — Есть предел тому, сколько дерьма мы выдержим.

Когда она поднимает взгляд, то видит Ника.

— Я бы продолжала терпеть его издевательства. Это было то, на что я согласилась в нашем контракте. За грехи твоего отца, за обиду, которую держал Эрнесто, я охотно терпела все это. Однако в тот момент, когда он нарушил эту сделку, все ставки были отменены.

Пол подо мной сдвигается, и я не уверена, что мне стоит что-то говорить. Я знаю, что жестокость моего отца может выходить далеко за рамки того, чему я была свидетелем; я знаю, что он способен на самые мерзкие злодеяния, но каким-то образом я все еще была очень защищенной, все еще верила в маску, которую он носил.

Элли потуже повязывает шарф на шею, глядя на меня.

— От яда, который я использовала, нет противоядия, — говорит она. — Ради тебя, Брианна, я хотела бы избавить тебя от этих страданий. Но мне не жаль.

Женщина, которая была моей мачехой последние два года, только что призналась, что ввела моего отца в кому, от которой он, скорее всего, не очнется. Она практически убила его.

Я поворачиваюсь, чтобы оценить реакцию Ника.

Его нейтральное выражение лица леденит мне кровь.