Комната начинает темнеть по краям. Прежде чем меня затягивает под воду, в его глазах проступает подобие человечности. Его хватка на моем горле немного ослабевает, но только настолько, чтобы позволить прерывистому дыханию прорваться в мои легкие, прежде чем он оттащил меня от стены.

— Люциан… остановись…

Он тянет меня к столу и, смахнув с него содержимое яростным движением руки, прижимает меня спиной к дубовой поверхности. В его глазах загорается что-то дикое и первобытное, когда он прижимает меня к столу, его рука все еще обхватывает мое горло.

Я с трудом сглатываю, борясь с жгучей болью, давление невыносимо. Его горячий взгляд скользит по моему телу, обжигая кожу под одеждой. Темная дымка окутывает его черты. Он даже не здесь — его разум потерян, заперт в каком-то другом царстве пыток и боли.

Я набираю достаточно воздуха, чтобы сделать полный выдох. Облегчение бурлит в моих жилах.

Рука Люциана по-прежнему прикована к моему горлу, его жесткий взгляд устремлен на мое тело. Я остаюсь смертельно неподвижной. Засохшая кровь пропитала его рубашку и кожу. Он — дьявол, вырвавшийся прямо из недр ада, падший ангел, так преданно застывший перед телом, словно оно может спасти его от пламени, тянущегося вверх, чтобы утащить обратно под землю.

Он поднимает свободную руку и благоговейно прижимает грубые подушечки пальцев к моей ключице. Его прикосновение — огонь и сера, и я трепещу под его властью. Кончики его пальцев проходят по всей длине моей груди, исследуя изгибы груди, грудную клетку, живот. Он исследует мое тело, словно я редкое существо, какая-то мифическая богиня, которая его очаровала.

И он в ярости от этого.

Тревожный взгляд его потемневших глаз может содрать кожу с моих костей. На него наложено заклятие, и я боюсь пошевелиться, заговорить или даже вздохнуть, боясь нарушить транс и выпустить демона-убийцу.

Он сжимает в кулак пояс моих леггинсов и яростным, отчаянным движением срывает их с бедер. Холодный воздух ласкает мою плоть, когда его пылающий взгляд опускается на мою обнаженную кожу в столкновении огня и льда, вызывая во мне яростную дрожь.

— Buaireadh, — бормочет он по-ирландски, его голос звучит хрипло и напряженно. Слово вылетает из его рта со скрежетом, как обвинение.

Его ладонь ложится мне на бедро, и еще одна дрожь пробирает меня до глубины души. Я закрываю глаза от нежелательного жара и пустой боли внутри, когда он скользит рукой вверх, ощущая путь по моему бедру. Его пальцы касаются резинки моих стрингов, и, прежде чем я успеваю отпрянуть от этого навязчивого прикосновения, он издает резкое ругательство и хватает меня за рубашку.

Треск рикошетит по залу, усиливая крещендо музыки. Разорванная ткань падает в сторону, обнажая мою грудь, прикрытую лишь облегающим бюстгальтером. Затем его рука продолжает свой путь, медленно и мучительно исследуя мое тело по всем изгибам и впадинам.

Когда он переходит к моей шее, его отстраненный взгляд захватывает мой рот. Каждое нервное окончание вспыхивает от осознания того, что он проводит зубами по губам, и в этом голубом сиянии появляется хищный голод.

Под моим стремлением к сохранности внутри меня разгорается жажда и тоска.

Тревога бушует в моем сознании, побуждая меня оттолкнуть его. Бежать. Бежать. Сражаться. Но чем больше он прикасается ко мне, его руки переходят от безжалостности к уступчивости, тянут за стертые нити моего рассудка, чтобы распутать меня, тем больше другие неистовые и незаконные эмоции овладевают мной.

Я чувствую, как его желание напрягается и прижимается к моему бедру, и жидкий жар разливается по моим венам.

Я учащенно дышу, не в силах сдержать вздымающуюся грудь, и его рука опускается к шву лифчика, палец проникает под бретельку, унося меня с собой в то темное место.

— Люциан… — Я пытаюсь достучаться до него, и на этот раз он моргает.

Сквозь дымку, застилающую его мысли, прорывается осознание. Воспользовавшись хрупким моментом, я приподнимаюсь и осторожно прикасаюсь ладонью к его груди. Его сердце тяжело стучит, пульс бьется так сильно, что вибрация отдается во мне.

Я вдыхаю кровь, покрывающую его, и понимаю, насколько он потерян, насколько жестоким может стать ощущение его рук на мне, и пустота в моей груди жаждет вернуть его от края пропасти.

Когда он отводит взгляд, я провожу рукой по его напряженному бицепсу и спускаюсь к предплечью, стараясь не обращать внимания на грубую текстуру засохшей крови, затем просовываю руку под его ладонь на своей груди и переплетаю наши пальцы.

Осторожными и обдуманными движениями я прижимаюсь к нему, а другой рукой расстегиваю шнуровку на пуантах. Я снимаю их, позволяя леггинсам упасть на пол, а затем легко подаюсь вперед.

— Пойдем, — говорю я, каким-то образом сдерживая дрожь в голосе.