— Ничто не может меня освободить, Сапфира, — ответила я, в свою очередь. — Вот почему я пишу.

И повернулась, чтобы уйти. Я была на полпути к двери, когда она позвала меня по имени:

— Существует три вещи, которые скрыть невозможно: солнце, луна и истина.

Я слегка улыбнулась, пошла домой и забыла, что она сказала. После той встречи я за месяц закончила книгу. Всего тридцать дней, чтобы написать книгу. Тридцать дней, в течение которых я ни ела, ни спала и не делала что-либо вообще, а лишь стучала по клавиатуре. И после того, как книга оказалась закончена, а катарсис завершился, я больше не возобновляла наши с ней встречи. Из её офиса позвонили и оставили сообщение на моём телефоне. В конце концов, позвонила она сама и оставила сообщение. Но я с ней закончила.

— Существует три вещи, которые скрыть невозможно: солнце, луна и истина, — произношу я вслух, вороша память в своей голове. Вот откуда появилась эта идея? Заключить меня в этом месте, где долгое время были скрыты солнце и луна? Где также медленно, как просачивающаяся патока, я бы обнаружила сверчков истины в своём сердце?

Моя Смотрительница Зоопарка думала, что она своего рода моя спасительница. И что теперь? Я буду здесь одна голодать и замерзать? Какой в этом смысл? Я так ненавижу её. Хочу сказать ей, что её безумная игра не сработала, что я такая же, какой была всегда: разбитая, мрачная, со склонностью к саморазрушению. Кое-что приходит мне в голову, цитата Мартина Лютера Кинга. «Я верю, что за безоружной истиной и безусловной любовью останется последнее слово в этом мире».

— Пошла ты, Сапфира! — кричу я.

В гневе я протягиваю руку и хватаюсь за забор.

Я плачу из-за того, что, как думала, должно произойти. Но ничего не происходит. И только сейчас замечаю, что не слышу гудения. Забор всё время издавал гул. Мои голосовые связки замёрзли, язык прилип к нёбу. Я двигаю языком и пытаюсь облизать губы. Но у меня во рту так сухо, что их нечем смочить. Отпускаю звенья цепи и смотрю через плечо на дом. Я оставила входную дверь открытой, она зияет тёмным пятном среди белизны снега. Не хочу возвращаться. Было бы умно пойти и одеть больше слоёв одежды. Больше носков. Прежде чем выйти, я накинула лишь одну из толстовок Айзека сверху того, во что уже была одета. Но воздух проникает через оба слоя, будто они сделаны из салфеток. Я иду обратно к дому, ковыляя на больной ноге. Одеваю больше одежды, рассовываю по карманам немного еды. Прежде чем выйти, я поднимаюсь по лестнице в карусельную комнату. Опустившись перед шкафом, ищу тот кусочек паззла, который избежал топки. Он там, в углу, покрыт пылью. Я кладу его в карман и в последний раз обхожу свою тюрьму.

Забор. Проталкиваю пальцы через проволоку и тянусь вверх. Покинув это место с Айзеком, Сапфира могла забыть снова, включить забор. Если она вернётся, я не хочу быть здесь. Я скорее умру от холода свободной в лесу, чем запертой за электрическим забором, где буду превращаться в кубик льда.

Сапоги Айзека большие. Я не могу поместить носок в восьмиугольники, которые составляют сетку забора. Я поскользнулась два раза, и мой подбородок врезался в металл как персонаж из мультфильмов Луни-Тюнс. Чувствую, как по шее стекает кровь. Я даже не пытаюсь её стереть. Я в отчаянии... маниакальном. Я хочу выйти. Взбираюсь на забор. Мои перчатки цепляются за торчащие куски стали. Когда они полностью рвутся, металл липнет к коже на моей ладони, разрывая нежную плоть. Я продолжаю подниматься. Вдоль верхней части забора, по всей длине, натянута колючая проволока. Я даже не чувствую шипы, когда хватаюсь за неё и перекидываю ногу. Мне удаётся перенести обе ноги и сохранить хрупкий баланс на внешней стороне забора. Колючая проволока прогибается под моим весом. Я теряю равновесие... и падаю.

Я чувствую свою мать в падении. Может быть, это потому, что я так близко к преисподней. Интересно, если моя мать умерла, увижу ли я её, когда умру. Обдумываю всё это за три секунды своего полёта к земле.

Один.

Два.

Три.