Он наклонился, и я почувствовала его руки на своих запястьях. Позволила ему поднять себя. Я была одета в чёрный джемпер из флиса, который застёгивался на молнию по всей длине. Айзек потянулся к моей шее, захватывая верхнюю часть застёжки-молнии, и потянул её вниз к моей талии. Я была настолько потрясена, что у меня не было времени среагировать. Минуту назад он был с голой грудью, теперь это была я. Если бы у меня были соски, то они бы заострились от холодного воздуха. Если бы.

Я лишь шрамы и куски от женщины. Айзек видел меня такой. В некотором смысле он всё создал скальпелем и твёрдой рукой, но я всё равно потянулась, чтобы скрыть свою грудь. Айзек остановил меня. Схватив меня за талию, он поднял меня и усадил боком в седло пронизанной лошади. Мужчина раскрыл флис, открывая себе доступ, а затем поцеловал кожу там, где должна была быть моя грудь. Он целовал, нежно касаясь шрамов. Моё сердце. Конечно, Айзек чувствовал, как стучит моё сердце. Хотя нервные окончания были повреждены, но я почувствовала, как его тёплые губы и дыхание двигаются по коже. Я издала звук. Скорее не настоящий звук. Это был вздох и облегчение. Каждый вдох, задержанный мной когда-либо, за раз освободился из меня, вылетая со свистом.

Айзек поцеловал мою шею, за ухом, подбородок, в уголок рта. Я повернул голову, когда он попытался поцеловать другой уголок, и мы встретились на середине. Мягкие губы и его запах. Айзек поцеловал меня однажды у двери моего дома, и тогда это был барабанный бой. А этот поцелуй был вздохом. Облегчением, и мы были настолько пьяны от него, что цеплялись друг за друга, будто ждали такого поцелуя всю жизнь. Его руки были под флисом, обнимая мои рёбра. Мои руки держали его лицо. Он снял меня с лошади. Я направила его к единственной скамейке на карусели. Это была изогнутая колесница с кожаным сиденьем. Айзек сел. Я оседлала его колени.

— Не спрашивай меня, уверена ли я, — сказал ему. И потянула вниз молнию на брюках. Я была полна решимости. Я была уверена. Он не убрал руки с моей талии. Не говорил. Ждал, пока я поднимусь, сниму с себя джинсы и заберусь обратно к нему на колени. Я оставила свои трусики. Его штаны были спущены до середины бёдер. Мы были одеты, и не были. Айзек сделал всё так, как мне нужно, чтобы это было: наполовину сокрыты, на холодном воздухе, с возможностью подняться и уйти, если бы я захотела. Я чувствовала меньше, чем думала, что буду. Но также чувствовала больше. Не было никакого страха, только вибрации чего-то громкого, что я не совсем понимала. Он поцеловал меня, в то время как мы двигались. И ещё раз, когда всё было закончено. Старик не вернулся. Мы оделись и пошли обратно вверх по склону, замёрзшие и в оцепенении. И не проронили больше ни слова.

На следующий день я подала в суд, потребовав запрет на его приближение ко мне.

Это был конец для Айзека Астерхольдера и меня.

Я стараюсь иногда вспоминать, какими были его последние слова для меня. Сказал ли он что-то, когда мы шли на тот холм, или в автомобиле по дороге домой. Но всё, что я помню — это его присутствие и молчание. И небольшое эхо. И «всё же я люблю тебя».

 И всё же он любил меня.

 И всё же я не могла любить его в ответ.

Когда я просыпаюсь, Айзека рядом нет. Я сравниваю свою панику с болью. Могу сосредоточиться только на одной из них. Выбираю боль, потому что она не ослабляет хватку в моём мозгу. Я знакома с сердечной болью: интенсивной, мучительной болью сердца, но никогда не испытывала физическую боль, тем более такую изысканную как эта. Боль сердечная и физическая схожи в том, что ни от одной из них нельзя избавиться, как только они появляются. Сердце посылает тупую боль, когда оно разбито; боль в ноге настолько остра и сильна, что мне трудно дышать.

Я борюсь с болью в течение минуты... двух, прежде чем начинаю её игнорировать. Я сломала своё тело, и это никак нельзя исправить. Я и не собираюсь. Мне нужно найти Айзека. И затем я начинаю думать: «О, Боже». Что если Смотритель Зоопарка пришёл, пока я была без сознания, и что-то с ним сделал? Я медленно перекатываюсь на бок, и пытаюсь встать, используя здоровую ногу. И тогда я её вижу. Нижняя половина моих штанов отрезана. Место, откуда торчала кость, обёрнуто тонкой марлей. Я чувствую, как что-то стекает по ноге, когда двигаюсь. Закрываю рот рукой и дышу через нос. Кто здесь был? Кто это сделал? Огонь горит. Огонь, который я разожгла, должен был к этому времени потухнуть. Кто-то развёл его снова, добавил новые поленья.

Меня шатает. Мне нужен свет. Мне нужно…

— Сядь.

 Я замираю, поражённая голосом. Поворачиваю голову настолько, насколько это возможно.

— Айзек, — вскрикиваю я. И начинаю терять равновесие, но он срывается с места и ловит меня. Думаю, срывается — это сильно сказано. На мгновение мне кажется, что мужчина упадёт вместе со мной. Я поднимаю руки вверх и прикасаюсь к его лицу. Айзек выглядит ужасно. Но он жив и стоит на ногах. Мужчина нежно опускает меня на пол.

— Ты в порядке?

Он качает головой.

— Живой. Этого для тебя не достаточно?