Неужели я провел всю ночь, борясь с собой за свои действия по отношению к ней, как гребаный дурак, хотя именно это она и планировала все это время? Прийти сюда и обшарить мои вещи, пока я сплю, выведать секреты и попытаться использовать их против меня?

Смущение, стыд, отказ и ярость пронеслись во мне так быстро, что я лишился рассудка еще до того, как успел обдумать свои действия.

— Какого черта ты делаешь? — я сорвался с места, моя рука обхватила ее запястье в железной хватке, заставив ее выронить бумаги, которые она читала, и она задохнулась от тревоги.

Рокси попыталась вырвать свою руку из моей хватки, отклонилась назад и повернулась, чтобы посмотреть на меня со смесью эмоций на лице, которые только казались еще большей ложью.

— Ай, — прошипела она сквозь зубы, встретив мой яростный взгляд, не дрогнув, что только еще больше раззадорило меня. — Отпусти, ты делаешь мне больно.

— Так вот почему ты осталась здесь прошлой ночью? — рявкнул я, продолжая удерживать ее, видя, как в ее зеленых глазах вспыхивает желание убежать, зная, что она скорее сделает это, чем расскажет правду о том, почему она осталась здесь. — Чтобы порыться в моих вещах, пока я сплю?

Я был таким чертовски глупым. Как я мог верить в иные слова, кроме этих? Неужели я так отчаянно нуждался в ее внимании, что позволил себе так легко ослепнуть от правды о том, кем она была? Неужели я действительно пытался убедить себя в том, что, глядя на меня, она могла видеть кого-то, кроме врага?

— Что? Нет! — задыхалась она, качая головой и заставляя свои по-прежнему радужного цвета кудри подпрыгивать, в то время как она лгала. — Я искала обезболивающее для своего похмелья и…

— Какое, на хрен, обезболивающее? — спросил я, нахмурив брови, пока она просто моргала на меня, запутавшись в своей лжи и неся чушь, как будто всерьез думала, что я поверю всему, что сейчас прольется с ее ядовитых губ.

— Это вещь смертных, — пробормотала она, даже не пытаясь придумать ложь получше, и дернула за руку, пытаясь снова убежать.

— Чушь собачья, — прорычал я, опустив взгляд на бумаги, разбросанные по ковру. Чувство незащищенности пробежало по моей коже, когда я понял, что не только был настолько глуп, что позволил ей подобраться ко мне настолько близко, но и что ей удалось добиться того, чего она хотела этим обманом. Она могла использовать найденную информацию, чтобы продать историю обо мне, рассказать всевозможные вещи о моем отце и образе жизни моей семьи, которые могли бы запятнать его репутацию, даже если бы не было никаких доказательств. Но он бы знал. Ему не потребовалось бы много времени, чтобы проверить мои счета и увидеть правду за этими пожертвованиями. Он увидел бы во мне слабость, мягкость, и наказал бы меня за это. Хуже того, он накажет их, мою мать и брата, которые примут на себя удар его гнева, как они делали слишком часто, и все потому, что я позволил своему желанию трахнуть эту девушку превратить меня в дурака.

— Я должен был знать, что ты не станешь проводить со мной время без мотива.

Черт, эти слова пронзили меня изнутри, как лезвие, рвущее мои органы. Осознание того, как глупо я поступил, пробивало себе дорогу, пока я боролся с чувством, нарастающим в груди, отказываясь признать, что это не что иное, как злость на себя за то, как легко она сблизилась со мной.

— У меня не было мотива, — огрызнулась Рокси, имея наглость пялиться на меня, будучи все еще в этом крошечном платье, сидя в моей кровати и походя на ловушку, созданную исключительно для того, чтобы пленить меня. Теперь мне все было чертовски ясно. Почему она вдруг начала вести себя так, как вчера вечером? Зачем идти в бассейн и притворяться, что она забыла, что я с ней там сделал. Зачем улыбаться мне, смеяться и прикасаться ко мне, словно я не заставлял ее кожу дрожать, и она не ненавидела меня с той силой, которую она слишком часто доказывала? Потому что она знала, что делает. Она хотела найти что-то, что можно было бы обратить против меня, она хотела дать отпор, а я был просто идиотом, который не понимал, что его разыгрывают.

— Это ты попросил меня прийти сюда, — продолжала она, все еще пытаясь обмануть меня. — Я не хотела смотреть ни на какие твои гребаные вещи. Я просто…

— Тебе, вероятно, следовало дать мне, если хотела измотать меня настолько, чтобы выкрутиться из этого дерьма, — холодно сказал я, насмехаясь над ней, словно я не был искушен именно этим, словно я не хотел ее бесконечно уже несколько месяцев, словно я не поддался бы на ее ухаживания, если бы она сделала хотя бы самое малое из них.

Я крепче сжал ее руку, пока она смотрела на меня, правда была так ясна сейчас и так глубоко резала. Это было гораздо больнее, чем могло бы быть, но я похоронил эту боль, запер ее и загнал подальше, пока не перестал ее чувствовать, и во мне не осталось ничего, кроме холодной, жесткой ярости, когда я смотрел прямо на нее, наконец-то увидев ее.