Но там была Сук. Я знала это. И знала она это или нет, но когда я решила предоставить ей место в своей спасательной команде, я тем самым приняла ее в свою стаю. А истинный Альфа никогда не бросает своих.

Рычание сорвалось с моих губ, когда она снова закричала, и мои инстинкты в свою очередь закричали на меня. Я должна выяснить, что с ней происходит. Я должна помочь ей. Я должна…

Дверь внезапно распахнулась, и я в панике отскочила влево. Звезды светили для меня. Вышедший из дверей парень шел спиной ко мне, таща за собой тележку.

Дверь рядом со мной оставалась приоткрытой, и я, не раздумывая, бросилась внутрь. Это было моим спасением или моей гибелью. В любом случае, остаться в коридоре означало быть пойманным, что сулило ямой или чем похуже. Так что к черту.

Я ввалилась в темную комнату, уделив ей достаточно внимания, чтобы удостовериться, что она пуста, и поспешно захлопнула за собой дверь. Воспользовавшись образовавшейся щелью, я с замиранием сердца выглянула в коридор. Хвала звездам, мой заглушающий пузырь все еще был на месте.

Парень, кативший тележку, все время оступался. Пот покрывал его лысую голову, а кровь покрывала его зеленую униформу. Его взгляд был мрачным, а челюсть сжималась от напряжения.

Что бы ни находилось на металлической тележке, которую он тащил, оно было накрыто белой тканью, но любопытство умоляло меня взглянуть на это.

Мое сердце заколотилось, когда я раскрыла руку и, подергав пальцами, послала тончайшую лозу, которую только могла создать. Я направила ее за парнем и его жуткой окровавленной тележкой, пока она не зацепилась за угол ткани, и затем я сдернула ее.

Мои губы раздвинулись от удивления, когда я уставилась на огромную стеклянную банку, стоявшую на тележке. На золотой крышке были начертаны руны, и что бы там ни было внутри, оно искрилось и кружилось, как ярко-синий свет звезды. Что-то в этом свете отчаянно взывало ко мне, словно оно жаждало вырваться на свободу.

Я вздрогнула, когда влага скользнула по моей щеке, и только через мгновение поняла, что это слеза, скатившаяся по моей коже. Но я не знала, почему.

Парень выругался, пытаясь натянуть ткань на банку, и я отпрянула в тень комнаты, которую использовала, чтобы спрятаться.

Я отступила назад, рассеивая магию, с помощью которой была создана моя лоза, и погрузилась в темноту комнаты.

Я медленно обернулась, пока мои глаза привыкали к темноте после такого количества белого.

От самой дальней стены в помещение проникал свет, и я двинулась к нему, так как поняла, что это окно, выходящее в комнату с двойными дверями.

Одностороннее стекло было тонированным, что позволяло мне видеть огромную операционную, но в то же время скрывало меня от тех, кто находился внутри.

Свет был приглушен, мужчины и женщины в халатах перемещались по комнате, убирая окровавленные скальпели и подносы, их лица были закрыты хирургическими масками, а волосы — сетками.

Я сглотнула, глядя сквозь стекло на тело, лежащее на операционном столе.

Глаза Сук были открыты, она смотрела в потолок, а ее губы двигались в повторяющемся ритме, когда она повторяла что-то снова и снова.

Дрожь пробежала по моим конечностям, когда я взглянула на нее. На ее обнаженной коже запеклась кровь, но все, что они сделали с ее телом, уже было исцелено магией.

Меня не волновала ее плоть. Меня больше волновал пустой взгляд в ее глазах, когда она смотрела в пустоту и одновременно на все вокруг.

С ней было что-то неправильное. Что-то безнадежно, бесконечно, неправильное.

Я придвинулась ближе к стеклу, желая понять, что я вижу. Потому что, несмотря на то, что она лежала прямо перед моими глазами, было ощущение, что я чего-то не вижу.

Сук дернулась на столе, и все фейри в комнате повернулись, чтобы посмотреть на нее. Она дернулась еще раз, и один из мужчин выругался, поспешив вперед с исцеляющей магией, вспыхнувшей под его ладонями.

— Черт, только не снова, — прорычал он.

Сук дернулась еще раз, и мужчина схватил ее за плечи, прижимая к столу, а одна из женщин бросилась вперед, чтобы помочь.

Мое сердце сжалось, пока я наблюдала, не в силах оторвать взгляд от комнаты, где они сгрудились вокруг нее.

Голова Сук откинулась назад, ее рот широко раскрылся, когда она закричала во всю силу своих легких. Этот звук был наполнен таким чистым горем и болью, что пронзил мою душу.

С моих губ сорвалось рычание, а по телу пробежал страх, подобного которому я никогда не испытывала.

Я отступила назад, когда Сук неподвижно замерла, а ее глаза остекленели от смерти. Хуже всего было то, что часть меня была рада этому. Потому что то, что они с ней только что сделали, было слишком невыносимым для нее. В смерти она могла найти утешение. А боль в этом крике звучала как самая худшая из судеб.