Она была единственным человеком, которого я когда-либо встречал, который заставил меня даже подумать о том, что я лучше того извращенца, которым я был рожден стать. Она заставила меня сомневаться в вещах, в которых я никогда не сомневался, и заставила меня беспокоиться о том, чтобы причинить ей боль, как я никогда не делал ни для одной живой души. Я не мог позволить ей увидеть во мне самое худшее. Я бы этого не вынес, если бы она это постигла.

Я зашагал прямо по берегу и вошел в ледяную воду, по которой хлестал дождь, а вокруг меня завывал ветер.

Я ничего этого не чувствовал. Моя плоть была мертва для боли от холода и ярости шторма, точно так же, как мое сердце было мертво для обычных человеческих чувств любви и доброты. Меня было не спасти. Но я мог изо всех сил стараться не развращать ее слишком основательно.

Я не останавливался, пока вода не дошла мне до пояса, а крики остальных и требования вернуться к ним не унес ветер.

Я даже не успел вдохнуть, как погрузил голову под воду. Я выдохнул то немногое, что было в моих легких, когда заставил себя опуститься на дно озера, ледяная вода окутала меня, а воспоминания о холоде и темноте приветствовали меня, как старого друга.

Я не был ребенком, которого били. Я даже не был ребенком, на которого кричали. Мой отец был холодным и контролирующим человеком. Я даже ни разу не видел, чтобы он повышал голос. Если мое поведение считалось неподобающим или мои эмоции были слишком заметны, он просто и эффективно наказывал меня. Темнота была тем местом, где я научился находить себя. Все эти часы, проведенные взаперти по той или иной причине, когда мне не составляло компании ничего, кроме тишины, научили меня сосредотачиваться на тех немногих вещах во мне, которые действительно имели значение. Те, которые никогда нельзя было украсть.

У меня были мои братья. Мужчины, которых я выбрал для себя и поклялся быть рядом, несмотря на худшее, что мир может когда-либо обрушить на нас. И у меня была моя музыка, которая даже сейчас, казалось, извивалась и пульсировала под моей плотью. Но было что-то еще, сидевшее со мной в темноте, когда мои легкие горели и напрягались, и я отказывался подниматься за воздухом. Девушка с голубыми глазами и силой, способной укрощать монстров.

Мне было больно осознавать, насколько близко я был к тому, чтобы потерять ее. Мне казалось, что я нападал на самого себя. На свое собственное… сердце. И я не мог этого вынести. Потому что мне нужно было продолжать владеть ею. Мне нужно было знать, что она моя, и я начинал думать, что я тоже мог бы принадлежать ей. Я бы не отдал свою жизнь ни за кого другого так, как отдал за нее, когда получил ту пулю. Я знал это. Она знала это. Я просто был слишком упрям, чтобы озвучить, что это значит, допустить идею изменения правил, чтобы приспособиться к тому, чего я так жаждал. Потому что, если быть честным с собой, я боялся заявить об этом. Заявить на нее больше прав, чем у меня уже было. Просто на случай, если я не смогу найти способ удержать ее.

Я поднялся на ноги и вынырнул на поверхность, сделав глубокий вдох за мгновение до того, как начал бы захлебываться протухшей водой на дне озера.

Когда я повернулся обратно к берегу, я обнаружил четыре силуэта, ожидающих меня, стоящих под грохочущим дождем, как будто это было то место, где они всегда должны были быть.

Блейк и Киан держали Татум за руки, пока она пыталась вырваться от них, но когда я шагнул обратно к ним, наконец-то взяв себя в руки, они отпустили ее.

Она подбежала ко мне, обращая на ледяную озерную воду не больше внимания, чем я, когда она шагнула прямо в нее, и к тому времени, как она добралась до меня, вода была ей выше колен.

Татум обвила руками мою шею, крепко сжимая мои волосы на затылке, и уставилась на меня снизу вверх, промокшая толстовка Киана прилипла к ее телу, прижавшись к моей обнаженной груди, а дождь продолжал лупить по нам.

— Не смей больше убегать от меня, Сэйнт Мемфис, — прорычала она, как будто имела какое-то право указывать мне, что делать.

— Я никогда ни от чего не убегал в своей чертовой жизни, — зарычал я на нее, наблюдая, как струйки дождя стекают по ее щекам, а ее хватка в моих волосах усилилась.

— Лжец.

Я прищурился, намереваясь поправить ее, наказать, оттолкнуть, но напряженность этих голубых глаз, отражающих бурю, обрушившуюся на меня, заставила меня остановиться, и вместо этого с моих губ сорвалась правда.

— Я никогда не испытывал ничего подобного, когда был с тобой, Татум Риверс, — выдохнул я, и я даже не был уверен, что она могла услышать меня из-за дождя, обрушивающегося на озеро. — И я не предупреждаю тебя не давить на меня, потому что я зол на тебя за то, что ты пытаешься. Я предупреждаю тебя, потому что боюсь того, что я могу сделать с тобой, если мой контроль ослабнет, когда мы будем вместе, и я сделаю с тобой что-то такое, от чего не смогу оправиться. Мне слишком легко быть жестоким, мне слишком легко причинить тебе боль.

— Я не боюсь тебя, Сэйнт, — ответила она, и вспышка страсти в ее глазах сказала, что она действительно это имела в виду.

— Это просто потому, что ты считаешь, что тебе больше нечего терять.

— Или, может быть, я думаю, что у меня есть все, чтобы выиграть.