С тех пор, как эта сучка, Глубокая глотка, накачала меня наркотиками и лапала без моего разрешения, я получал удовольствие от девушек на своих условиях, и связывать их было не просто моей причудой. Мне нужно было обладать всей властью в этом обмене, иначе я бы сошел с ума. Но Татум была не просто девушкой. Она была моей девушкой. Моей женой. Я знал, что могу доверять ей, даже если мое тело изнывало от необходимости сдерживать ее каждое прикосновение, которым она одаривала меня, и я боролся с желанием сорвать с себя ремень и использовать его, чтобы связать ее.

Я застонал, когда она отодвинула трусики в сторону и устроилась на мне верхом, головка моего члена прижалась к скользкой влажности между ее бедер, когда она задыхалась от желания.

Мой взгляд встретился с ее голубыми глазами в тусклом свете, когда она медленно опустилась на меня сверху, и я увидел, как расширились ее зрачки, когда она положила руки мне на плечи и застонала, вбирая в себя меня всего дюйм за дюймом.

— Черт, — простонал я, обхватив руками ее бедра, прижимая ее к себе, и у нее вырвался нуждающийся стон, когда мой член наполнил ее.

— Ты же знаешь, что я никогда никому не позволю причинить тебе боль, правда, детка? — Пробормотал я, когда она начала двигать бедрами в мучительно медленном ритме, и я наблюдал, как она оседлала меня, как будто я был околдован.

— Я тоже никогда никому не позволю причинить тебе боль, — поклялась она, и эти слова были словно выпущены из лука, нацеленного прямо в мое темное сердце, когда правда в них пронзила меня насквозь и заставила меня истекать кровью за нее.

Я наклонился вперед и крепко поцеловал ее, начав двигать бедрами, чтобы встретиться с ее, и она застонала, когда ее руки скользнули вниз по моей груди и она исследовала твердые бугорки моего пресса.

С рычанием гнева, направленным исключительно на самого себя, я схватил ее запястья и заломил их ей за спину. Татум ободряюще застонала, когда я был груб с ней, и я проклял себя за то, что у меня было для этого больше причин, чем просто ее удовольствие. Я переместил хватку так, чтобы я мог держать оба ее запястья в левой руке и толкаться в нее сильнее, когда я переместил правую руку между нами, чтобы подразнить ее клитор.

Это было жарко, быстро и потно, эти отчаянные притязания друг на друга в темноте, в которых мы оба нуждались больше, чем в каких-либо словах после той гребаной ночи. Мне просто нужно было владеть ею и позволить ей владеть мной.

Когда ее тело крепко сжалось вокруг меня, и она вскрикнула, выгнув спину, я жестко и глубоко кончил в нее, прикусив сосок через лифчик и еще раз пометив ее тело. Я ничего не мог с этим поделать. Каждый раз, когда я овладевал ею, меня переполняла потребность пометить ее плоть и разрисовать ее тело доказательством моего присутствия, как зверь.

Она упала на меня, тяжело дыша и ругаясь, и я усмехнулся, когда ослабил хватку на ее запястьях и провел руками вверх по ее позвоночнику, наслаждаясь ощущением соединения наших тел слишком сильно, чтобы позволить ей отодвинуться прямо сейчас.

— Я чертовски ненавижу тебя, Киан, — прорычал Сэйнт мне на ухо, и я расхохотался, осознав, что он все это слышал.

— Прекрати подслушивать нас, если тебе это не нравится, придурок, — съязвил я, пока Татум боролась со смехом. — Если я останусь наедине со своей женой, я закончу тем, что трахну ее. Решение предрешено, так что смирись.

Сэйнт проклял нас, но я просто вытащил наушник и сунул его в карман джинсов, которые были сложены на сиденье рядом с нами.

Теперь машина явно двигалась по улицам с уличными фонарями, и их оранжевое свечение пробивалось сквозь затемненные окна ровно настолько, чтобы я мог видеть немного лучше, и я посмотрел на свою девушку с улыбкой на лице.

— Разве я не говорил, что у нас все будет хорошо, детка? — Я поддразнил ее, и она закатила глаза.

— Давай просто подождем, пока мы не закончим это, прежде чем начнем злорадствовать, — предложила она, наклонив голову так чертовски мило, что мне захотелось съесть ее, как большому злому волку.

Я завладел ее губами и крепко поцеловал, пытаясь одним этим поцелуем сказать ей, как много она для меня значила, потому что я знал, что у меня ни за что на свете не было гребаного способа выразить это словами.

Ее руки снова скользнули мне на грудь, и на этот раз вместо того, чтобы убрать их, я позволил себе насладиться тем, как ее пальцы скользят по моей коже, прикосновение кольца, которое я подарил ей, когда женился на ней, заставило меня улыбнуться, когда она продолжала носить его. Каждый день с тех пор, как я произнес ей эти клятвы в той церкви, она носила его на пальце, и каждый раз, когда я видел его, я не мог удержаться от ухмылки, как самодовольный ублюдок, которым я и был, потому что сделал ее своей.