Дворняга тявкнул на Фокса, словно играл в солдата для нашего отца. Я подхватил маленькую собачку, заработав укус в палец, ероша ему голову, пока он не заурчал в знак капитуляции, слишком наслаждаясь тем, как я чесал ему за ушами, чтобы жаловаться.

— Доброе утро, — буркнул я, и в воздухе повисла легкая неловкость.

Мы все еще не знали, как себя вести. Мы с Фоксом больше не были детьми, и я слишком много лет воевал с ними обоими, чтобы все так легко вернулось на круги своя. Но я знал, что я был тем, кто сдерживался больше всех, соблюдая определенную дистанцию. Наконец-то мне пришлось признать это, потому что, если мы хотим, чтобы в этом доме снова все было хорошо, мне нужно избавиться от гнева, который я все еще держал внутри. Хотя это было совсем непросто.

Я усадил Дворнягу на табурет рядом с Фоксом, и он понюхал бинты на талии моего брата, прежде чем слегка лизнуть их. К тому времени, когда Фокс опустил глаза, чтобы посмотреть, что он делает, Дворняга уже сидел ровно и смотрел в сторону, будто никогда не проявлял к нему ни капли нежности.

— Где ты был? — Спросил Лютер.

— Роуг с тобой? — Добавил Фокс, глядя мимо меня, но наш отец снова откинул его голову назад, чтобы получить доступ к отвратительному синяку под ухом.

— Она со своими подругами.

— Одна? — Прошипел Фокс. — А как же Шон? Что, если он…

— Успокойся, Фокси. Шон сбежал, и между Картелем и «Арлекинами» нет никакого способа, чтобы он вернулся в город незамеченным, — твердо сказал я, но напряжение не покинуло его позу. — Она большая девочка, и я дал ей пистолет.

— Я пошлю нескольких «Арлекинов» присмотреть за ней, — пробормотал Лютер, доставая телефон из кармана, и я кивнул, решив, что это не такая уж плохая идея.

— Видишь? Она в порядке. — Я прижал костяшки пальцев к щеке Фокса, и он оттолкнул меня, все еще выглядя встревоженным. — Где Джей-Джей и Чейз? — Я выглянул во внутренний дворик и заметил там мисс Мейбл, расположившуюся на одном из шезлонгов, обложенную множеством подушек, с лимонадом со льдом в тени зонтика.

— Они отправились заниматься серфингом, — сказал Фокс с выражением тоски, говорившим о том, что он тоже хотел бы пойти с ними.

Когда Лютер закончил переписываться со своей бандой, он вернулся к втиранию крема «Арника» в синяки Фокса нахмурив брови. Он явно втер уже немало, но старик не мог успокоиться, и я видел в нем потребность попытаться исправить то, что случилось с моим братом.

Фокс посмотрел на меня с мольбой о помощи в глазах, пока Лютер продолжал намазывать его кожу кремом, и я поймал его за руку, чтобы остановить, твердо посмотрев на него.

— Хватит, — сказал я и почувствовал, как напряглись мышцы отца, когда он встретил мой взгляд: из его глаз на меня смотрел испуганный человек. — С ним все в порядке, — сказал я ему, желая прогнать этот страх.

Я никогда не видел, чтобы что-то могло сломить Лютера Арлекина за все те годы, что он провел в крови и ярости, но, стоя здесь, перед сыном, которого он чуть не потерял, я видел, что его смерть сделала бы это. Когда я посмотрел вниз на Фокса с его взъерошенными светлыми волосами и ярко-зелеными глазами, я снова увидел его ребенком и без сомнения понял, что я бы тоже сломался.

— Черт возьми, почему в жизни нет кнопки перезагрузки? — Пробормотал я, злясь на все это. На то, как мы оказались здесь и как многого из этого можно было избежать.

Лютер вздохнул, когда я отпустил его, обняв меня за плечи, и, черт возьми, это было очень приятно. Но я не мог избавиться от скованности мышц — слишком много лет я отгораживался от него и всех остальных. Это было уже неестественно, и, возможно, уже никогда не сможет стать нормальным, но я должен был попытаться.

В конце концов, это была единственная семья, которая у меня когда-либо была, и мы причинили друг другу боли больше, чем следовало бы, но мы все еще были одной крови. И как оказалось, родной крови, даже если мне не нравился источник моего происхождения, я знал, что это не изменило отношения Лютера ко мне. В этом тоже было что-то необыкновенное. Ни за какие деньги в этом мире нельзя купить такую безусловную любовь. Несмотря на всю ненависть и слепую ярость, которую я изливал на него годами, наряду с пулями, выпущенными в его банду, и проблемами, которые я создавал в его доме, он ни разу не оттолкнул меня, ни разу не отвернулся. Он ждал, был уверен, что однажды я вернусь. И черт бы меня побрал, если я не считал, что он сошел с ума, но теперь, когда он все это время был чертовски прав, сказать ему это было довольно сложно.

Именно поэтому впустить их обратно было так трудно, потому что я не из тех, кто легко признает, что был неправ. Но неужели я действительно позволю своему упрямству оставить эту стену между мной и моей семьей, чтобы мы никогда не смогли снова стать единым целым? Чтобы я навсегда оставался снаружи, на расстоянии от той любви, которую мы когда-то разделяли?