Поскольку ребенок был маленьким и с трудом дышал, его поместили в отделение интенсивной терапии, в инкубатор. Я его почти не видела и вообще не держала на руках. Все, что я знаю, это то, что у него много кудрявых черных волос и крошечное, вялое тело.

Медсестры продолжают давать мне лекарства. Я все время сплю. Когда я просыпаюсь, ребенка опять нет в палате.

На третий день я просыпаюсь, а мои родители сидят рядом с кроватью. В палате больше никого нет — ни медсестер, ни Сервы.

— Где ребенок? — спрашиваю я их.

Мама бросает взгляд на моего отца. Ее лицо выглядит бледным и осунувшимся.

Они оба хорошо одеты: мама в пиджаке и юбке, папа в костюме. Не совсем формально, но ближе всего к этому. Как будто им нужно посетить какое-то мероприятие. Или, может быть, это и есть то самое мероприятие.

По сравнению с ними я чувствую себя отвратительно — немытая, неопрятная, в дешевом хлопчатобумажном больничном халате.

Интересно, чувствуют ли другие люди себя также как я — недостойными — сравнивая себя со своей семьей?

— Нам нужно обсудить, что ты планируешь делать, — говорит мама.

— С чем? — спрашиваю я.

— С твоим будущим.

Слово «будущее» раньше вызывало у меня такой яркий блеск. Теперь это звучит пусто и пугающе. Как длинный темный коридор, ведущий в никуда.

Я молчу. Я не знаю, что сказать.

— Пришло время вернуть свою жизнь в прежнее русло, — говорит мне папа. Его голос звучит размеренно, но лицо жесткое и суровое. Он смотрит на меня не со злостью… с разочарованием. — Ты приняла несколько очень плохих решений, Симона. Пришло время привести корабль в порядок.

Я сглатываю, во рту пересохло.

— Что ты имеешь в виду?

— Вот что будет, — говорит отец. — Твоя сестра усыновит ребенка, тайно и незаметно. Она представит его как своего собственного. Будет воспитывать как своего собственного. Ты поедешь в Кембридж на зимний семестр. Получишь свою степень. Потом найдешь работу. Ты никому не расскажешь о своей неосмотрительности в Чикаго. Вся эта уродливая глава останется позади.

Я лежу молча, в то время как эти странные заявления захлестывают меня.

— Я хочу увидеть своего сына, — говорю я наконец.

— Этого не произойдет, — говорит папа.

— Где он?

— Тебе не нужно беспокоиться об этом.

— ГДЕ ОН? — кричу я.

— Он уже дома с Сервой, — говорит мама, пытаясь меня успокоить. — О нем очень хорошо заботятся. Ты же знаешь, как хорошо твоя сестра ладит с детьми.

Это правда. Серва любит детей. Она практически вырастила меня.

Но мне от этого ни в малейшей степени не становится лучше. Я хочу увидеть своего ребенка. Я хочу увидеть его лицо.

— Я не отдам его, — шиплю я на своего отца.

Он смотрит прямо на меня, его темные глаза в гневе встречаются с моими.

— Ты думаешь, что сможешь позаботиться о ребенке? — шипит он. — У тебя нет ни цента собственных денег. На что ты будешь его кормить? Где ты будешь жить? Я не поддерживаю тебя в том, что ты выбрасываешь свою жизнь на ветер. И вообще, какая из тебя мать? Ты сама еще ребенок. Посмотри на себя. Ты едва можешь встать с этой кровати.

Мама говорит помягче:

— Симона… я знаю, что ты заботишься об этом ребенке. Больше, чем о своих эгоистичных желаниях. Сейчас не то время в твоей жизни, чтобы заводить ребенка. Позже, да, но сейчас… ты не готова к этому. Ребенку будет только хуже. И подумай о своей сестре…

— Что насчет нее?

— У Сервы никогда не будет другого шанса завести ребенка.

Это первое, что они говорят, и это ударяет меня в самое сердце. Все их слова до этого момента были не чем иным, как пылью, которую я планировала смахнуть в сторону. Но это заявление… оно ранит меня.

Мама смотрит на меня своими нежными, голубыми глазами.

— Она уже любит его, — говорит она.

— Ты должна отдать его ей, — говорит папа. — Позволь ей воспитывать ребенка. Позволь ей получить единственное, что она не может иметь. У тебя вся жизнь впереди. У Сервы нет. Это ее единственный шанс.

Из всего, что они использовали, чтобы напасть на меня, именно этот момент поражает мое самое уязвимое место.

Может быть, я смогла бы противостоять угрозам отречения или страху растить своего сына в одиночестве, в бедности.

— Смотри, — говорит мама.

Она поднимает свой телефон.

На экране фотография моей сестры, сидящей в кресле-качалке с маленьким свертком на коленях. Я не вижу лица ребенка — он завернут в одеяло и вязаную шапочку, его голова повернута к ней.

Но я вижу лицо Сервы.

Я вижу, как она смотрит на моего сына с добротой, любовью… и чистой радостью. Это самый счастливый взгляд, который я когда-либо видела у нее.