Я также допиваю все молоко, затем переключаю свое внимание на горячую воду. Я грязная, и мне очень нужно помыться.

— Должна ли я помочь тебе снять остальное платье? — Грета говорит. — Я не думаю, что его можно спасти…

Мое свадебное платье уже было разрезано вокруг раны. Не говоря уже о разорванных и запятнанных кровью местах. И все же мне больно смотреть, как Грета разрезает оставшуюся ткань своими большими острыми ножницами. Когда она закончила, я осталась только в лифчике без бретелек и трусиках.

Грета, похоже, не смущена этим, и я тоже. Я использую мыло и мочалку, чтобы вымыться как можно лучше, а затем чищу зубы и сплевываю в раковину. Она работает достаточно хорошо, я полагаю, именно так люди поступали в былые времена. И вот я в подземелье, совсем как средневековая крестьянка, которая разозлила короля.

Когда я заканчиваю со всем, Грета предлагает мне чистую пижаму, но мы обе понимаем, что я не смогу ее надеть, поскольку мои руки и ноги прикованы к стене длинными цепями.

— Это не имеет значения, — говорю я ей.

Грета хмурится, явно недовольная всей этой ситуацией.

— Я принесу тебе другое одеяло, — говорит она.

Пошарив вокруг, я обнаружила маленький туалет в углу, так что мне, по крайней мере, не придется обременять Грету чем-то похуже. Рядом с ним есть раковина, но вода на вкус ржавая, и она только холодная.

У меня есть к ней последняя просьба.

— Не могла бы ты оставить свет включенным, пожалуйста? — Я говорю.

— Конечно, — говорит Грета, хмурясь еще больше. — Я также принесу тебе несколько книг почитать.

Это почти слишком для меня. Я снова опускаю взгляд на руки, крепко сжатые на коленях.

— Спасибо тебе, — шепчу я.

Я нашел Данте в его гостиничном номере в «Дрейк».

Он предпочел остаться там вместо того, чтобы вернуться в наш семейный дом. Еще один признак того, что он вообще не хочет здесь находиться.

Я слышу, как его тяжелое тело перемещается по комнате, но когда я стучу, проходит много времени, прежде чем он открывает. Может быть, потому, что ему приходится прихрамывать на негнущуюся ногу.

Он был ранен в бедро одним из людей Енина, кто знает, кем. Пуля попала в дюйме от бедренной артерии. Если бы пистолет bratok был направлен на миллиметр левее, Данте истек бы кровью за считанные секунды.

Хуже всего повреждение его руки. Он был ранен в правую ладонь. Доктор сказал, что его мизинец и безымянный палец, возможно, никогда не восстановят свою функцию.

Все это добавляется к списку причиненного мной ущерба.

Данте не брился со дня свадьбы. Его щетина выглядит густой, а иссиня-черные волосы растрепаны, вместо того, чтобы быть зачесанными назад со лба, как обычно. Из-за глубоких морщин на его лице кажется, что он постарел на десять лет.

Я не утруждаю себя приветствием с обычными вопросами вроде, как дела? Я знаю, как у него дела, также, как и у меня. Чертовски ужасно.

Когда я захожу в гостиничный номер, я вижу, что он уже застелил кровать с военной точностью. Его чемодан упакован и застегнут на молнию поверх покрывала. Сам Данте одет в свежую одежду, включая обувь.

— Что ты делаешь? — я спрашиваю.

— Я ухожу, — говорит Данте.

— Что значит ты уходишь?

— Именно то, что я сказал.

Он стоит рядом со своим чемоданом, скрестив руки на широкой груди. Его челюсти плотно сжаты.

— А как же похороны папы?

— Их не должно быть, — прямо говорит он. — Это было бы открытым приглашением русским прийти и закончить то, что они начали.

— А как насчет нас? — я требую. — Разве мы не собираемся закончить это?

— Нет, — говорит Данте. — Я не собираюсь.

— Как ты можешь так говорить? Тебя не волнует, что они сделали с папой?

В глазах Данте вспыхивает темный огонь. Впервые за очень долгое время он теряет самообладание. Одним движением он хватает меня за горло и швыряет в стену. Он не такой высокий, как я, но все равно достаточно крупный, и самый сильный мужчина, которого я когда-либо встречал. Это похоже на нападение быка. Он выбивает из меня воздух силой удара, сотрясая мой мозг в черепе, когда я ударяюсь затылком о стену.

— Не говори со мной о нашем отце, — шипит он прямо мне в лицо. — Ты не должен этого делать, когда я с самого начала говорил тебе, что это была плохая идея.

Может быть, он видит, как я морщусь от чувства вины, потому что почти сразу отпускает меня и снова отходит.