Мне приходится парковать машину в нескольких кварталах, поскольку улица перегорожена. Елена, похоже, не возражает против прогулки, она спешит вперед, стремясь погрузиться в толпу людей.

Уличные музыканты выступают по обе стороны улицы: фокусы, акробатика, глотание шпаги и фарсовые комедийные шоу. Елена, кажется, особенно заинтригована двумя девушками, которые изгибаются и балансируют в замысловатых позах, уложенные друг на друга.

— Они сильные, — одобрительно говорит она.

— Ты думаешь, что смогла бы это сделать? — я спрашиваю ее.

Она размышляет.

— Не без большой практики.

— Ты голодна? — я спрашиваю ее.

— Да, — она кивает.

Если она не была раньше, то станет, как только почувствует соблазнительный аромат грузовиков с едой, выстроившихся почти в миле вниз по Гранд-авеню. Я пытаюсь объяснить различные предложения, которые она раньше не видела, включая пироги в форме воронки, тако навахо, роллы с лобстерами, уличную кукурузу, сэндвичи с тушеной свининой, винные слякоти и пироги с вупи.

В конце концов, я покупаю дюжину разных вещей, чтобы мы могли попробовать, хотя Елена морщит нос при виде некоторых из них.

— Давай, — поддразниваю я ее. — Я знаю, что в России ты ела вещи и пострашнее этого.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает она. — Наша еда совершенно нормальная. Не все жареные и нанизанные на палочку!

— Если ты можешь есть рыбную икру и селедку, тебе, черт возьми, намного больше понравится чизкейк во фритюре, — говорю я ей.

— Я не люблю селедку, — признается Елена.

Она откусывает по крайней мере по одному кусочку от всего, даже от попперсов с халапеньо, завернутых в бекон, на которые она смотрела с особым подозрением.

Ей нравится уличная кукуруза, но не начос с грудинкой, которые она считает странными и жирными. Десерты нравятся практически все, особенно банан с подрумяненным маслом и круассан с нутеллой, который она уминает в три приема.

— Это очень хорошо, — говорит она. — Это могли бы продать в Москве.

— Я думаю, Екатерина Великая назначила бы меня наследником престола, если бы я сделал это для нее, — говорю я.

Елена фыркает, слизывая шоколад с большого пальца.

— Она бы, по крайней мере, подарила тебе дачу в Завидово.

— Я не знаю, что это такое, но звучит неплохо.

Пока мы исследуем маленькие киоски, полные украшений и сушеных трав, мыла ручной работы и свежего меда, Елена объясняет мне систему русских летних домиков, первоначально подаренных царем своей знати, затем захваченных во время русской революции, а теперь возрождающихся в виде современных особняков, построенных в сельской местности богатыми олигархами.

— У нас здесь тоже есть такие, — говорю я ей. — Мы называем их «домиками», даже если они массивные. И даже когда это совсем не похоже на кемпинг.

— Я не понимаю кемпинга, — говорит Елена. — Спать в жуках и грязи.

— Под звездами, — говорю я. — На свежем воздухе.

— С медведями.

— Я не знаю, почему я защищаю это, — смеюсь я. — Я никогда в жизни не был в походе.

Мы с Еленой улыбаемся друг другу, оживленные всеми окружающими нас людьми, хаосом зрелищ и звуков. Даже на фоне всего этого я хочу смотреть только на ее лицо. Чем больше людей окружает нас, тем больше она выделяется, как самое красивое создание, которое я когда-либо видел. Все головы поворачиваются, чтобы посмотреть на нее… не больше, чем на меня.

Мне нравится спорить с ней о кемпинге. Мне нравится говорить с ней о чем угодно. Я спрашиваю ее любимые книги и музыку, ее любимые фильмы. Она говорит мне, что научилась говорить по-английски, смотря американские фильмы со своей матерью.

— Она любила фильмы, любые фильмы. Она была одержима Юлом Бриннером. Знаешь, он тоже был русским. Родился во Владивостоке. Она говорила, что они практически соседи, — она делает паузу, видя, что я не понимаю. — Владивосток — портовый город недалеко от Японии. Это противоположный уголок России от Москвы, — объясняет она. — Девять тысяч километров друг от друга.

Мне интересно, как скрыть тот факт, что я, возможно, даже не смогу указать Москву на карте, если только она не помечена.

К счастью, Елена не задает мне вопросов. Она продолжает:

— Мы посмотрели все фильмы Бриннер. Вероятно, я могла бы процитировать «Король и я» от чистого сердца. Она часто рассказывала мне, как он приехал в Нью-Йорк, как он позировал обнаженным, чтобы заработать деньги, а затем начал сниматься…

Мускул дергается на ее челюсти, когда она добавляет:

— Моя мать тоже была моделью…

— Я мог бы догадаться об этом, — говорю я. — Я не думаю, что ты унаследовала свою внешность от своего отца.

Елена издает короткий смешок, но ее лицо недовольно.