‒ Понятия не имею. Чем-нибудь. Мне не нужно все это. ‒ Я взмахиваю рукой, указывая на богато украшенную антикварную мебель и дорогие произведения искусства. Это был не мой выбор. Это всего лишь части клетки, которая держит меня здесь. Деньги, семья и обязательства. Все они связывают меня.

‒ Это невозможно, ‒ говорит она задумчиво. ‒ Я как-то думала уехать. У меня даже был план. Но…

‒ Но что?

‒ Но ты еще несовершеннолетняя, Клара. Ты не смогла бы работать. Тебя даже никто не должен бы был заметить.

Мое сердце сжимается. Я была бы для нее обузой.

‒ Ты могла бы уехать без меня.

В ее глазах что-то вспыхивает... воспоминания? Предательство? Мать бросила нас обеих. Официальная же версия ‒ она погибла в автокатастрофе. Но все знают, что ей не было разрешено водить. И гроб на похоронах был закрыт. Если она в тот день и села за руль, так точно, чтобы уехать. И если она умерла в тот день, значит, мой отец поймал ее.

‒ Я никогда не покину тебя, ‒ яростно произносит Хонор… как клятву.

Мои глаза горят от слез.

‒ Я тоже, ‒ обещаю я. Даже если появится Джо, готовый забрать меня. Даже если эта моя девичья мечта осуществится. Я никогда не уйду без Хонор. Она моя сестра. Я люблю ее. И поэтому не могу стоять в стороне и позволять Байрону причинить ей боль. С таким человеком невозможно сражаться.

Единственный способ защитить ее ‒ это забрать отсюда.

* * *

СЛЕДУЮЩЕЙ НОЧЬЮ я крадусь по газону. Мои ступни становятся особенно чувствительными, когда я проворачиваю подобное. Может быть, мое осязание обостряется из-за страха. Или потому что я собираюсь увидеть Джо. Я чувствую, как каждая травинка щекочет мои ноги, каждый бугорок и провал в земле. Даже ночной воздух становится осязаемым, мягко обдувая мою кожу, отправляя мурашки бежать по коже.

Дверь открывается, когда я добираюсь до домика у бассейна.

‒ Клара, ‒ шепчет он.

Я с облегчением улыбаюсь в ответ. Я немного беспокоилась, что он сегодня не придет. Казалось, он испугался поцелуя. Все время, пока я дегустировала образцы свинины «forestiere» и креветок на шпажках от поставщика, думала о нем. Что он ел? О чем думал?

В домике у бассейна как всегда темно.

Я проскальзываю внутрь и падаю на диван, как обычно.

Он выглядывает наружу, осматриваясь, чтобы убедиться, что меня никто не заметил. Как обычно.

Потом закрывает дверь и идет ко мне. Но сейчас все по-другому. Он двигается скованно. Не как всегда. Это пробуждает во мне воспоминания. Так иногда ходит Хонор, когда Байрон с ней груб.

Я сажусь.

‒ Ты ранен?

Он не отвечает. Просто садится... медленно. Осторожно.

‒ Ты ранен, ‒ обвинение сочится в моем голосе. Потом встаю и подхожу к нему, мои руки зависают в воздухе. Я не хочу прикасаться к синякам, которые у него, скорее всего, есть, и делать только хуже. ‒ Что случилось?

‒ Ничего страшного.

Я закрываю глаза. Единственные два человека в моей жизни, которые мне небезразличны, подвергаются побоям и насилию, а я не в силах это остановить.

‒ Твой отец?

‒ Не в этот раз.

Я опускаюсь на колени возле кресла, в котором он сидит.

‒ Кто же тогда?

Он вздыхает и откидывает голову назад.

‒ Какие-то придурки.

Я провожу руками по его ноге, которая ближе всего ко мне... по бедру, икре, лодыжкам. Он не вздрагивает, но и не отстраняется, так что, надеюсь, с этой стороны все в порядке.

‒ Где болит? Я могу достать немного льда.

‒ Никакого льда. ‒ Его голос стал глубже.

Часть меня, какая-то глубокая и древняя как время часть меня, знает, что это потому, что мои руки касаются его. Это заставляет меня чувствовать себя смелее. Я придвигаюсь ближе, располагаясь теперь между его ног.

‒ Может бинты? У тебя есть порезы? Ты должен использовать антибиотики, чтобы не заработать инфекцию.

‒ Никаких бинтов, bella. ‒ Его смех звучит хрипло.

Боже, его голос, когда он так говорит. Заставляет меня почти забыть, что он ранен. Почти забыть, что ему семнадцать, а мне пятнадцать. И даже забыть то, что наши отцы убили бы нас, если бы нашли вместе.

‒ Что же тогда? ‒ Если я хоть как-то смогу заставить его чувствовать себя лучше, то обязательно сделаю это. Я провожу руками по его икрам, бедрам... его руки хватают меня за запястья, останавливая.

‒ Ничего, ‒ говорит он хриплым от боли голосом. Или от чего-то другого.