– Ты вылитый кот из той рекламы, ну, знаешь… «Котики в рекламе Смоллс хотят побольше корма и чтоб хозяева пореже уходили из дома». – Я пригладила волосы ему на макушке и сама зачесала их назад. Вик закатил глаза. – Ты весь перевязан. На тебе живого места нет. Вылечись и встань на ноги, герой-любовник. Тебе нельзя перевозбуждаться.

– Я вполне здоров, – заявил он. И зевнул.

– Ну конечно. У тебя слипаются глаза.

– Просто я под капельницей. Чудо, что проснулся и в сознании. Обычно, знаешь, – он хмыкнул, – даже если не сплю, кажется, что плыву по воде на каноэ. Приятное такое чувство невесомости.

– Зато во сне быстрее поправишься, – нежно сказала я.

– Хотел бы я не спать в другой раз, когда ты придёшь.

– Думаешь, приду?

– Вредина.

Он легонько толкнул меня в плечо кулаком и сразу устало уронил его на матрас. Наверняка вместе с лекарством, поступающим внутривенно, он получает и лёгкий седатив, либо обезболивающее давало снотворный эффект. На моих глазах Вик медленно засыпал. Веки его смежались, взгляд становился сонным. Я погладила пальцы и улыбнулась.

– Не уходи хотя бы, пока не усну, – попросил он.

– Не уйду, – обещала я. – Ладно, без издёвок: буду приходить так часто, как могу.

– Тогда я счастлив, чикáла… – сонно пробормотал он и снова зевнул. Затем немного встряхнулся. Я поняла это по тому, как дрогнул всем телом и тут же снова приоткрыл узкую полоску усталых глаз.

– Не борись, спи, – шепнула я.

Потом подвинулась к нему ближе и наклонилась, целуя сначала одно веко, затем другое. Вик устало уронил щёку на подушку. Лекарство было сильнее него. Он заснул, уходя всё дальше и дальше, в мир грёз. Только сейчас я смогла хорошенько разглядеть, сколько неглубоких, но уже заметных морщин было у его глаз и как глубоки – не по-юношески – были складки возле губ.

– Ну что, забывчивый Шикоба. – Я вынула из кармана амулет-перо и накинула ему на шею. – Теперь всё в порядке.

Моё время давно истекло, но уходить не хотелось. Впервые за долгих несколько недель я была с ним рядом и видела, что он в порядке. Сколько бессонных ночей я пережила? Сколько раз прокручивала в голове одну и ту же сцену в лесу?

В коридоре послышался женский голос. Я осторожно прикрыла Вика пледом, разгладила его на груди. Голос показался мне знакомым. Спустя пару сердито брошенных фраз я безошибочно узнала его. Это была его мать, Селена. Что она здесь делает? Я осторожно встала с койки и подошла ближе к двери, чтобы вслушаться в слова.

– Это ты виновата. Столько лет, и всё без толку… – Голос у неё дрожал. – Что мы ему дали? Ничего. Только отбирали всю дорогу, а пришли к тому же, от чего бежали.

– Всё сказала? – холодно произнесли в ответ, и я похолодела.

Аделаида?! Она сказала, что не общается с дочерью. Оказывается, солгала?

– А теперь послушай меня, хорошенько послушай. Оставь Пёрышко в покое. Пусть живёт как привык. Он сейчас счастлив, он не одинок. Отстань от него.

– Девочка из города? С ней всё несерьёзно. Не приплетай никого к этому. Думаешь, что приветишь её и Вик будет доволен?

– А ты хочешь, чтобы он всю жизнь страдал без твоего внимания, так? У него, конечно, права на личное счастье нет, – грубо оборвала её Аделаида. – Мы уже проходили это. Мы решили так вместе, двадцать три года назад, но та история уже поросла травой. Ты похоронила Вика, он похоронил тебя. Ему это далось больнее. Прекрати это, Селена, и уходи отсюда. Ты навлечёшь на нас беду. Я не пущу тебя к сыну.

– Это мой сын.

Но голос Аделаиды прозвучал так низко и угрожающе, что я поёжилась и отпрянула от двери.

– Уже давно нет.

Воцарилась тишина, такая резкая и злая, что казалось, она была хуже ругани. Я подошла к койке Вика, положила цветы на тумбочку и напоследок коснулась ладонью его лба, желая запомнить это прикосновение. Запомнить для себя.

Дверь в палату резко открылась. На пороге была та, кого я искала три недели назад. Стройная, статная и очень прямая женщина в изящном чёрном плаще, вязаном платье под ним, в ботинках-челси. Она была похожа на свою мать как две капли воды, только значительно моложе, и индейская кровь в ней играла бурно, хотя и сочеталась с другой, явно европейской, делая Селену Каллиген ещё красивее, чем она могла быть. Изящные брови при виде меня взлетели, пухлые губы скривились. Она посмотрела так, словно я была змеёй, забравшейся Вику на грудь. Мы молча разглядывали друг друга целую вечность, и ей совершенно не было неловко. Напротив, тяжёлый, тёмный взгляд пробирал до костей. Я инстинктивно коснулась рукой серебряного ловца Аделаиды, которого носила с тех пор, как его подарили, не снимая, и первой сделала шаг навстречу. Селена метнула на ловца резкий взгляд – почти ненавидящий, – а затем развернулась и быстро вышла из палаты, дробно постукивая каблуками.