Потянулись дни моей жизни в мире людей. Тень внутри меня не исчезала. Кроме нарядов и богатств, в одном сундуке оказались холсты, кисти и краски, но я не могла себя заставить взяться за живопись. Почти все время я проводила с Элайной в ее садике, мне нравилось слушать ее неумолчные рассказы про каждый цветок и кустик. Элайна собиралась устроить рядом с теплицей второй сад, а может, и огород, если за оставшиеся теплые месяцы она научится выращивать овощи. Она наслаждалась жизнью, и ее радость заражала. Все слуги и садовники улыбались ей, даже угрюмый главный повар находил предлог, чтобы принести ей то еще теплое печенье, то пирог с замысловатой начинкой. Я удивлялась Элайне. Годы бедности не озлобили ее, не сделали характер тяжелее. Наверное, часть ее души впала в спячку, а теперь пробудилась. Щедрость и доброта Элайны не были наигранными. Я только сейчас поняла, как она поддерживала отца все те восемь лет. Я гордилась такой сестрой.

Отец закончил подсчитывать мое «наследство». По его словам, я теперь была чрезвычайно богатой женщиной и завидной невестой. Часть этого богатства я вложила в его дело. Когда отец спросил, что я намереваюсь делать с остальной, большей частью, я лишь пожала плечами. Меня сейчас занимали совсем другие мысли.

Особняк стоял всего в одной лиге от нашей прежней хижины, дорогу я не забыла. Вскоре подол моего платья забрызгался грязью, но мне было наплевать. Дорога пустовала, по ней редко ездили телеги. Я шла, наслаждаясь шумом ветра в листве деревьев и вздохами высоких трав. Хотя здешний пейзаж был лишь бледной копией притианских красот, я представляла, как вместе с Тамлином иду по лесу.

Умом я понимала: возможно, мы с ним расстались очень надолго, если не навсегда. Но каждый вечер, ложась спать, молилась забытым богам о том, чтобы проснуться в его доме или получить от него весточку с просьбой срочно приехать. Наступал очередной день. Я просыпалась в отцовском особняке и не получала никаких посланий. К разочарованию все сильнее примешивался страх. Я боялась себе признаться, однако часть меня все сильнее уверялась: Тамлин в опасности и Амаранта, кем бы ни было это существо, издевается над ним.

«Я люблю тебя». Я слышала эти слова. Словно наяву, видела его самого: золотистые волосы, пронизанные солнцем, сверкающие зеленые глаза. Я почти ощущала его тело, прижавшееся к моему, и пальцы, нежно гладящие меня по спине.

Я достигла знакомого поворота дороги и дальше могла бы идти и в полной темноте.

Какой же маленькой была наша хижина! Прежний садик Элайны превратился в густое переплетение взошедших цветов и сорных трав. На каменном пороге по-прежнему виднелись охранительные знаки. Входная дверь, которую своротил Тамлин, заменили другой. Круглое окошко, что так нравилось мне когда-то, зияло разбитым стеклом. Никто не пожелал здесь поселиться. Внутри дома было сумрачно, вся нехитрая мебель – в том числе и широкая кровать, на которой я спала с сестрами, – исчезла.

Я стояла на пороге, вспоминая невидимую тропку, начинавшуюся отсюда. Перейдя дорогу, я выходила в холмистые поля и шла до густой стены деревьев. До моего леса.

Когда-то эта была тропа в пугающую лесную неизвестность, откуда я могла и не вернуться. Сейчас, после лесных ужасов Притиании, лес показался мне… вполне заурядным.

Я вновь повернулась к печальной, темной хижине. Месту, бывшим моей тюрьмой. Элайна призналась, что скучает по этому дому. Интересно, каким он виделся ей? Быть может, его стены казались ей не тюрьмой, а прибежищем, внутри которого можно спрятаться. Укрыться от внешнего мира, где было так мало добра. И все же Элайна пыталась найти хотя бы крохи добра. Ее не волновало, что мне эти усилия кажутся глупыми и бесполезными.

Она смотрела на нашу хижину с надеждой, я – с ненавистью. И я не знала, кто из нас был сильнее.

Прежде чем вернуться в отцовский особняк, про который я даже мысленно не могла сказать «наш дом», мне нужно было еще кое-что сделать. Я пошла по деревне. Бывшие односельчане, всего несколько месяцев назад смеявшиеся надо мною или предпочитавшие не замечать, теперь глазели на меня разинув рты. Кто-то пытался расспрашивать об умершей тетушке, полученном наследстве и прочем. Я вежливо, но твердо отказывалась вступать в разговор, чтобы не давать пищи для сплетен. Все это отнимало время, и я далеко не сразу добралась до той части деревни, где жили безнадежные бедняки. А оказавшись наконец у двери первой лачуги, я почувствовала себя более измотанной, чем после целого дня охоты.

Собираясь навестить наше прежнее жилище, я захватила несколько мешочков, набитых золотыми и серебряными монетами. Видя протянутый мешочек, бедняки ни о чем меня не спрашивали. Некоторые пытались отказываться. Кто-то меня даже не узнал, но я все равно отдавала им деньги. Это было самое малое, что я могла для них сделать.

На обратном пути я прошла мимо Тимаса Мандрэ и его дружков. Они сидели возле фонтана и судачили о каком-то доме, сгоревшем неделю назад со всеми его жителями. Сгоревших не жалели, весь разговор крутился вокруг возможности поживиться добром, если таковое уцелело. Увидев меня, Тимас скорчил гримасу, затем проехался оценивающим взглядом по моему телу и ухмыльнулся. Все это я видела много раз. Тимас не пропускал ни одной деревенской девчонки, всех норовил раздеть глазами. Почему Неста передумала и не вышла за него? Я наградила его презрительным взглядом и пошла дальше.

Возле самой околицы послышался женский смех. Завернув за угол, я лицом к лицу столкнулась с Икасом Хэлом. Миловидная коренастая женщина, скорее всего, была его женой. Они шли держась за руки, оба улыбались и светились от счастья.

Стоило Икасу увидеть меня, как улыбка погасла.