В течение долгих часов, пока они занимались починкой лагеря и исцелением Крошанок, Манона наблюдала за морозным небом.

Восемь погибших. Могло бы быть и хуже. Намного хуже. Мысль о том, что она лишила жизни тех восьми Крошанок достигла ее, она узнает их имена, чтобы не забыть их.

Манона провела долгую ночь, помогая Тринадцати тащить павших виверн и всадниц Железнозубых к другому хребту. Земля была слишком твердой, чтобы закопать их, и погребальные костры были слишком легко заметны, поэтому они выбрали снег. Она не посмела просить Дорина использовать его силу, чтобы помочь им.

Она видела этот взгляд в его глазах. Как будто он знал.

Манона бросила неподвижное Желтоногое тело, губы стража уже посинели, ледяные корочки в ее светлых волосах. Астерина потянула всадницу за сапоги, а затем отложила ведьму с небольшими фанфарами.

Но Манона уставилась на их мертвые лица. Она пожертвовала ими тоже.

Обе стороны этого конфликта. Обе ее кровные линии.

Все истекут кровью, слишком многие умрут.

Гленнис была рада им? Возможно, но другие Крошанки не казались слишком склонными к этому.

И факт оставался фактом, что у них не было времени, чтобы тратить его на хождения вокруг да около. Поэтому она выбрала единственный метод, который знала: сражение. В тот день она взлетела самостоятельно туда, где, как она знала, неподалеку будут патрулировать Железнозубые, и ждала, пока великий северный ветер не унесет ее запах на юг. А потом выждала свое время.

— Ты их знаешь? — спросила Астерина, когда Манона продолжила смотреть на тело павшего стража. Виверны использовали свои крылья, чтобы смахнуть огромные снежные заносы над трупами.

— Нет. — сказала Манона. — Я не знала их.

…

Светало, когда они вернулись в лагерь Крошанок. Глаза, которые горели огнем часами ранее, теперь смотрели на них настороженно, меньше рук поднималось к оружию, когда они устремились к большому круглому костру. Самый большой лагерь и в его сердце расположен… Очаг Гленнис.

Старуха стояла перед ней, согревая свои узловатые, окровавленные руки. Дорин сидел неподалеку, и его сапфировые глаза действительно убийственно смотрели на Манону.

Позже. Этот разговор будет позже.

Манона остановилась в нескольких футах от Гленнис, и Тринадцать заняли свои места на окраине костра, осматривая пять палаток вокруг него, котел бурлил в его центре. За ними Крошанки продолжали их ремонт и исцеление, но все еще следили за ними.

— Съешьте что-нибудь, — сказала Гленнис, указывая на бурлящий котел. К тому, что пахло тушеной козлятиной.

Манона не потрудилась возразить, прежде чем повиновалась, взяв у костра одну из маленьких глиняных чаш. Еще один способ продемонстрировать доверие: есть их пищу. Принять её.

Манона съела несколько кусочков, прежде чем Дорин последовал ее примеру и сделал то же самое. Когда они уже оба ели, Гленнис села на камень и вздохнула.

— Больше пятисот лет прошло с того момента, когда Крошанки и Железнозубые в последний раз делили трапезу. Так они стремились обмениваться словами, когда царил мир. Возможно, только твои мать и отец нарушили это молчание между двумя кланами.

— Полагаю, да, — мягко сказала Манона, перестав кушать.

Рот старухи дернулся в сторону улыбки, несмотря на битву, темную ночь.

— Я была бабушкой твоего отца, — пояснила она наконец. — Я сама родила твоего дедушку, который был мэйтом Крошанской Королевы, прежде чем она умерла, рожая твоего отца.

Еще одна вещь, которую они унаследовали от Фэйри: их трудности с зачатием и смертельная природа родов. Это способ для трехликой богини сохранить равновесие, чтобы избежать наводнения земель слишком большим количеством бессмертных детей, которые будут пожирать ее ресурсы.

Манона осмотрела полуразрушенный лагерь.

Старуха прочла вопрос в ее глазах.

— Наши люди живут в наших домах, где они в безопасности. Этот лагерь — форпост, пока мы ведем дела.

Крошанки всегда рожали больше мужчин, чем Железнозубые, и переняли привычку Фэйри выбирать себе мэйта, если не истинную связь мэйтов, то мэйта по духу. Она всегда считала это диковинным и странным. Лишним.