Она резко вдохнула сквозь зубы, проглатывая крик, когда Каирн подтолкнул ее на колени. Дыхание остановилось при ударе. На каждом осколке, который разрезал остался глубоко в коже.

Дыхание было жизненно важно.

Она вытащила свою боль прочь, вдохнула и выдохнула. Волна уходит с берега, а затем возвращается.

Согревая ее колени и лодыжки, медный запах ее крови поднимался, чтобы влиться в туман.

Ее дыхание остановилось в зубах, она начала дрожать, когда в ней раздался крик.

Она прикусила губу, клыки пронзили плоть. Она не будет кричать. Еще нет.

Кровь заполнила ее рот, когда она прижалась сильнее.

— Жаль, что нет никакой аудитории, чтобы засвидетельствовать это, — сказала Маэва, ее голос раздавался издалека и все же слишком близко. — Аэлина Огненное Сердце, наконец коронованная своей короной королевы Фэ, стоит на коленях у моих ног.

Аэлина содрогнулась, достаточно двигая телом, чтобы стекло нашло новые углы. Каждый вздох вытаскивал ее отсюда в место, где слова, чувства и боль становились отдаленными.

Маэва щелкнула пальцами.

— Фенрис. — волк проскользнул мимо и сел рядом с ее троном. Но он не взглянул на черного волка. Даже не повернул голову.

Черный волк вернулся, мягкий и холодный. И этого было достаточно, чтобы Маэва сказала: — Коннэлл, ты, наконец, можешь сказать своему близнецу, все что ты хотел.

Вспышка света.

Аэлина вдохнула через нос, выдохнув через рот, снова и снова. Едва рядом оказался красивый темноволосый мужчина, который теперь стоял вместо волка. Бронзовая кожа, как у его близнеца, но без дикости, без озорства на лице как у того. На нем была многослойная одежда воина, черная, с обычными ножами как у Фенриса, висящими по бокам.

Белый волк уставился на своего близнеца, посаженного на месте этой невидимой связью.

— Говори свободно, Коннэлл, — сказала Маэва, ее слабая улыбка осталась. Сова, сидевшая на ее троне, смотрела торжественными, немигающими глазами. — Пусть твой брат знает, что эти слова твои, а не мои. — Нога в ботинке подтолкнула позвоночник Аэлины вперед. Сильнее в стекло. Никакое дыхание не могло вытянуть ее достаточно далеко, чтобы обуздать приглушенный крик.

Она ненавидела его — ненавидела этот звук, настолько как она ненавидела королеву перед ней и садиста за спиной. Но он все еще пробивался сквозь зубы, едва слышимый за громовыми звуками.

Темные глаза Фенриса устремились к ней. Он моргнул четыре раза.

Она не могла заставить себя моргнуть. Ее пальцы скривились и развернулись у нее на коленях.

— Ты принес это на себя, — сказал Коннэлл Фенрису, снова привлекая внимание брата.

Его голос был таким же ледяным, как у Маэвы.

— Твое высокомерие, твое бесконтрольное безрассудство — это то, что ты хотел? — Фенрис не ответил. — Ты не мог позволить мне иметь это — иметь любую часть этого для себя. Ты принес клятву на крови не для того, чтобы служить нашей королеве, но чтобы ты не мог быть побежден мной хоть раз в твоей жизни.

Фенрис оскалил зубы, даже когда что-то вроде печали затуманило его взгляд.

Еще одна горящая волна опустилась через ее колени, через ее бедра. Аэлина закрыла глаза. Она вытерпит это, согласится на это.

Ее люди страдали в течение десяти лет. Скорее всего, сейчас страдают. Ради них она сделает это. Примет это. Оставит это. Грохочущий голос Коннэлла пронесся мимо нее:

— Ты позор для нашей семьи, для этого королевства. Ты превзошел себя ради чужой королевы и для чего? Я умолял тебя контролировать себя, когда тебя отправили на охоту за Лорканом. Я умолял тебя быть умным. Ты мог бы плюнуть мне в лицо.

Фенрис зарычал, и звук, должно быть, был тайным языком между ними, потому что Коннэлл фыркнул.

— Покинуть? Почему я когда-нибудь захочу уйти? И для чего? Для этого? — даже когда ее глаза закрылись, Аэлина поняла, что он указал на нее. — Нет, Фенрис. Я не уйду. И ты тоже.

Низкий хнык разрезал влажный воздух.

— Все, Коннэлл, — сказала Маэва, и свет вспыхнул, пронизывая даже темноту за глазами Аэлины.

Она дышала, дышала и дышала.

— Ты знаешь, как быстро это может закончиться, Аэлина, — сказала Маэва. Аэлина закрыла глаза. — Скажи мне, где ты спрятала Ключи, поклянись кровной клятвой… Приказ не имеет значения, я полагаю.

Аэлина открыла глаза. Подняла ее руки перед собой.

И подарил Маэве непристойный жест, такой грязный, какой она когда-либо делала. Улыбка Маэвы сжалась — едва ли.

— Каирн.

Прежде чем Аэлина смогла вдохнуть, руки опустились на ее плечи. И нажали.

Теперь она не могла остановить ее крик. Не тогда, когда он пустил ее в жгучую яму агонии, которая поднималась по ее ногам, позвоночнику.

О боги, боги. Рычание Фенриса перебивало ее крики, а затем голос Маэвы:

— Очень хорошо, Каирн.