— Но больше никаких потерь, — прошептала Аэлина в ответ, обрывая голос, когда они обнялись. Две женщины, которые держали судьбу своего мира между ними. Кто спас это.

Позади них Шаол вытер лицо. Рован, наклонив голову, сделал то же самое.

Его прощание с Шаолом было быстрым, их объятия крепкими. Дорин задержался дольше, грациознее и ровнее, даже несмотря на то, что Рован обнаружил, что изо всех сил пытается говорить сквозь стеснение горла.

А затем Аэлина встала перед Дорином и Шаолом, и Рован отступил назад, встав в линию рядом с Эдионом, Фенрисом, Лорканом, Элидой, Реном и Лисандрой. Их молодой двор — двор, который изменит этот мир. Восстановит его.

Предоставляя их королеве место для этого последнего, самого трудного прощания.

Она чувствовала, как она плакала без конца в течение нескольких минут.

И все же это расставание, это последнее прощание…

Аэлина смотрела на Шаола и Дорина и рыдала. Она открыла им руки и плакала, когда они держали друг друга.

— Я люблю вас обоих, — прошептала она. — И что бы ни случилось, как бы далеко мы ни были, это никогда не изменится.

— Мы еще увидимся, — сказал Шаол, но даже его голос был полон слез.

— Вместе, — Дорин вздохнул, дрожа. — Мы восстановим этот мир вместе.

Она не могла этого вынести, эту боль в груди. Но она заставила себя отстраниться и улыбнуться их заплаканным лицам, положив руку на сердце.

— Спасибо за все, что вы сделали для меня.

Дорин склонил голову.

— Это слова, которых я никогда не думал, что услышу от тебя.

Она хрипло рассмеялась и толкнула его.

— Теперь ты король. Такие оскорбления за тобой.

Он усмехнулся, вытирая лицо.

Аэлина улыбнулся Шаолу, его жене, ожидающей его.

— Я желаю вам счастья, — сказала она ему. Им обоим.

Такой свет сиял в бронзовых глазах Шаола — которого она никогда не видела раньше.

— Мы еще увидимся, — повторил он.

Затем он и Дорин повернулись к своим лошадям, к светлому дню за воротами замка. К их королевству на юге. Разрушенному сейчас, но не навсегда.

Не навсегда.

…

После этого Аэлина долгое время молчала, и Рован остался с ней, следуя, пока она шла к крепостным стенам замка, чтобы наблюдать, как Шаол, Дорин и Ирэн едут по дороге, которая прорезает дикую равнину Тералис. Пока они не исчезли за горизонтом.

Рован обнял ее, вдыхая ее запах, когда она положила голову ему на плечо.

Рован проигнорировал слабую боль, которая оставалась там от татуировок, которые она помогла ему нарисовать прошлой ночью. Имя Гавриэля на старом языке. Точно так же, как Лев когда-то татуировал имена павших воинов на себе.

Фенрис и Лоркан, временный мир между ними, тоже теперь носили татуировку — потребовали ее, как только узнали, что Рован планирует сделать.

Эдион, однако, попросил у Рована другой дизайн. Чтобы добавить имя Гавриэля к истории Террасена, покрывавшей его сердце.

Эдион молчал, пока Рован работал, — достаточно тихо, чтобы Рован начал рассказывать ему истории. История за историей о льве. Путешествия, которыми они делились, земли, которые они видели, войны, которые они вели. Эдион не разговаривал, пока Рован говорил и работал, запах его горя передавал достаточно.

Это был запах, который, вероятно, сохранится на долгие месяцы.

Аэлина глубоко вздохнула.

— Ты позволишь мне плакать в постели до конца сегодняшнего дня, как жалкому червю, — спросила она наконец, — если я пообещаю приступить к восстановлению завтра?

Рован изогнул бровь, радость сияла в нём, свободная и сияющая, как поток, спускающийся с горы.

— Хочешь, я принесу тебе пирожные и шоколад, чтобы твой отдых мог быть полным?

— Если ты сможешь найти их.

— Ты уничтожила Ключи и убила Маэву. Думаю, мне удастся найти тебе сладости.

— Как ты однажды сказал мне, это была групповая работа. Это требует, чтобы ты один приобрел пироги и шоколад.

Рован засмеялся и поцеловал ее в макушку. И долгое время он просто удивлялся, что может это сделать. Может стоять с ней здесь, в этом королевстве, в этом городе, в этом замке, где они будут жить.

Он мог видеть это сейчас: залы восстановленные в своем великолепии, равнина и река сверкающая за пределами, манящие Оленорожьи горы. Он слышал музыку, которую она принесла в этот город, и смех детей на улицах. В этих залах. В их королевском дворе.

— О чем ты думаешь? — спросила она, вглядываясь в его лицо.

Рован поцеловал ее в губы.

— О том, как я рад быть здесь. С тобой.

— Предстоит много работы. Некоторые могут сказать что это так же плохо, как иметь дело с Эраваном.

— Ничто не будет так плохо.

Она фыркнула.

— Правда.