— Я… — начала заикаться, но Виктор заставил меня замолчать поцелуем.

— Все хорошо. Всем нужна отдушина. Писательство может быть твоей. — Виктор облизал уголок своих губ и потянул пальцы к темно-фиолетовым волосам, немного подпортив их совершенство. Он всегда зачесывает их назад, как какой-то пятидесятилетний байкер с длинными волосами, и мне это чертовски нравится. Хотя ему не помешало бы время от времени портить свой вид. — Моя — насилие. Хочешь обменяться?

Я рассмеялась, но это вышло так, что у меня перехватило дыхание. Моя рука тряслась, и не думаю, что когда-нибудь была настолько уязвима перед другим мужчиной. Ближе только эпизод: я и Оскар на диване Аарона в гостиной. Мои губы сжались, и маленькая волна злости, которую я испытала, закалила нервы.

Я продолжала говорить себе, что не боюсь.

Что означало, что я не боялась никого снаружи. Я в ужасе из-за людей внутри. Каждая буква в этом темном акрониме — возможная пуля прямо в мое гребаное сердце.

— Виктор, — начала я, смотря в конверт, хоть мне и не нужно было. — Мне было восемь, когда я впервые увидела тебя. Пятнадцать, когда возненавидела. Я любила тебя почти десять лет. Сам посчитай. Сложи меня и себя, и ты получишь единое целое. Одно бьющееся сердце в сломанной груди. В хаосе есть красота, в разрушении — мир, в анархии — благоразумие, — смочила свои внезапно пересохшие губы. — Господи, поэма — отстой, — пробормотала я, но Виктор ничего не сказал, смотрел на меня из-под полуприкрытых век. Уверена, вне зависимости от того отстойная эта поэма или нет, меня оттрахают до беспамятства сегодня ночью. — Два сломанных человека не смогут починить друг друга, но нас шестеро, — я замолчала, чтобы взглянуть на Вика и посмотреть, смогу ли понять, о чем он думает. Как обычно, он ничего не выдал. — Шесть сердец, двенадцать рук, десять лет истории. Сделай меня своей женой, Виктор, я буду такой же верной, как и татуировка на твоем предплечье, — я указала на чернила на правом предплечье Виктора. Слово «верность» написано черным курсивом и окружено дюжинами других кусочков, соединяющихся в вихрь цвета. Незаметна, но постоянна, неподвижна, впечатана в его кожу. Будто в жизни верность существует, да? — Ты хочешь меня? Пожалуйста, скажи «да», даже если не хочешь. Скорми мне прекрасную ложь, и я скажу «согласна», — остановилась и подняла взгляд с конверта на его лицо.

— Шесть сердец, — сказал он, потирая подбородок. Ему потребовалась минута прежде, чем он осознал, что я задала ему вопрос, а он не ответил. — Всего, чего я хочу, это ты, Берни.

Он выхватил у меня конверт и засунул в левый карман моего платья, потом схватил меня за талию и перекинул через плечо.

— Вик! — закричала, но он проигнорировал, занося меня внутрь и ногой закрывая за собой двери, и я немного подпрыгнула.

Его тело накрыло мое прежде, чем я смогла вдохнуть.

— Согласен, — прорычал он, кусая мою нижнюю губу и заставляя меня стонать. Пальцы впились в простыни под нами, когда Вик начал тереться волнообразными движениями. — Ты — моя, Бернадетт. Всегда была, — он замолчал и прищурил взгляд, метнув глаза в сторону двери в спальню. — Мне следует убить этого ублюдка Дэвида.

— Кроме всего прочего, со сколькими девушками ты был? — спросила я, но на самом деле не хотела знать.

Виктор очень медленно вернул свое внимание ко мне.

— Я убью Дэвида, — повторил он, нежели ответил на вопрос. — А затем мы можем потрахаться в его крови.

— Виктор, — предупредила я, но идея, как по мне, не совсем отвратительная.

Мои руки сцепились на его шее, притягивая вниз для поцелуя. Язык скользнул в мой рот, разбивая все маленькие щиты, которые все еще были приподняты, полностью открывая меня для него. Виктор снова прижался своим телом к моему, раздвигая мои ноги. Блестящая черная ткань платья была, как щит между нами, но это не помешало ему провести рукой вверх и залезть под платье, впиваясь пальцами в мои бедра. Было больно, но еще и очень хорошо, когда он обнимал так, словно владел мной.

— Я говорил тебе, Берни: мне нужен способ выпустить всех моих демонов, а тебе нужен способ противостоять им. Вот, что ты получишь, гребаного демона у меня внутри, — промурлыкал Виктор, прижимаясь губами к моему уху и заставляя меня тереться об него.

Я хотела большего. Всего его. Сейчас.

Судя по тому, какое дикое выражение приобрело лицо, не думаю, что его будет трудно убедить сделать это…

Виктор Ченнинг

Клятвы Бернадетт резонировали в моем теле, вызывая сейсмический сдвиг, когда я терся своим телом об нее. Интересно, чувствовала ли она то насилие, бурлящее во мне? Я не хотел делить ее с остальными в Хавок. И все же начинал чувствовать себя животным, загнанным в угол. Мне придется сделать выбор: убить других самцов после своей самки или… иметь с ними дело, но по-другому.