Стражники Мидаса переминаются с ноги на ногу. Возможно, они тоже чувствуют угрозу, как я. Меньше всего, наверное, им хочется снова выступать против Ревингера. В первый раз это сыграло с ними дурную шутку. Но они стражники, и потому выбора у них в самом деле не так уж и много.

Тишина в комнате только усиливает напряжение, и даже мои ленты, как бы больно им ни было, напрягаются, словно в ожидании битвы. Если она и случится, то Мидасу ее не выиграть. Угрозами тут не поможешь.

Похоже, он приходит к точно такому же выводу, потому что я вижу, что Мидас решает отступить. Это требует сил, но его лицо расслабляется, пальцы разжимаются, и он силится выглядеть бесстрастным, а учтивое выражение лица стирает все следы его истинных чувств.

Мидас не дурак. Он знает, как изучать своих противников, и в этот миг понимает, что хозяин положения не он. Когда нет возможности рассчитывать на победу с помощью своей силы, остается вести политические игры.

Вот почему я не удивлена, когда он прочищает горло и произносит:

– Как ты сказал, мы действительно союзники. Поэтому я прощу эту ошибку.

Ревингер наклоняет голову, на его губах мелькает ухмылка.

– Весьма признателен. – Он снова переводит на меня взгляд и подмигивает, после чего выходит из комнаты.

Стоит королю гнили уйти, как я перевожу взгляд на Мидаса, но все его внимание занимают стражники.

– Вы обманули мои ожидания, – говорит им он.

Мужчины напряжены, некоторые из них вздрагивают, когда он проходит мимо них в коридор и говорит так тихо, что я его не слышу. Как только Мидас возвращается в комнату, вместе с ним входят еще десять солдат, и те тут же хватают стражников, которым было велено за мной присматривать.

Мужчины не артачатся, когда их утаскивают прочь, а я с замиранием сердца понимаю, что Мидас убьет их, ведь они стали свидетелями того, что я сделала с этой дверью.

– Не убивай их, – срывается с моих губ мольба, как прорастающее из земли растение, хотя я знаю, что она бесплодна. Как и большинство моих просьб к Мидасу.

– Все кончено, – прищурившись, отвечает он. – Они определили свою судьбу, увидев то, что им не положено видеть.

Горло сжимается от непреложного чувства вины. Не только потому что я потеряла контроль и позолотила женщину, которая заняла мое место, но и потому, что теперь эти мужчины умрут из-за моей силы. Возможно, не от моей руки, но конечный результат неизменен.

Как я сказала Ревингеру, я видела множество смертей.

Возможно, стражникам было бы лучше оставаться гнилым ворохом на полу. Кто знает, какая судьба была бы милосерднее? Возмездие какого правителя они бы предпочли сами?

Я глотаю подступивший к горлу ком, но на сей раз тошнота не имеет никакого отношения к силе Ревингера. Она связана лишь с моими сожалениями и человеком, стоящим рядом.

После ухода Ревингера комната внезапно кажется опустевшей. Я не осознавала, каким довлеющим было его присутствие, пока он не ушел.

Я должна была бы почувствовать облегчение, но не ощущаю его.

Мой взгляд падает на Мидаса, в чертах моего лица пробивается ожесточение, как трещины в стекле. Просто чудо, что я еще не показываю свою злость, не таясь. Все мое тело напряжено от предвкушения следующего хода Мидаса.

Какое-то мгновение он просто смотрит на меня. На нем больше нет ни короны, ни мантии – только золотистая туника и штаны, заправленные в блестящие сапоги.

Ревингер отметил, что прошло несколько часов с тех пор, как они заключили соглашение. Выходит, Мидас отправился невесть куда и оставил меня здесь метаться подобно дикому зверю. В груди наряду с болью закипает гнев, обе эмоции клокочут, вырываясь на поверхность.

Не знаю, что он видит в моем лице, однако я в его вижу многое. Теперь я понимаю его так, словно все, что Мидас говорил, – это небрежно написанная на его губах ложь. В страницах, которые он занял в моей жизни, нет ничего настоящего.

Наше молчаливое разглядывание друг друга прерывает стук в дверь. Мидас идет к комнате, где стоит клетка, и закрывает позолоченную дверь, прячет итог произошедшего, а потом велит постучавшемуся войти.

Из коридора заходят две служанки, их золотые одеяния закрывают их с головы до пят, на голове каждой – одинаковые чепчики. Одна несет груду одежды, а другая держит поднос с едой. Обе приседают в реверансе, после чего направляются к купальне.

Слышу звяканье труб и визг воды.

Мидас прочищает горло и говорит более мягким голосом:

– Они подготовят для тебя ванну, и ты сможешь помыться и поесть.

От удивления я замираю. Я думала, он попытается снова запихнуть меня в комнату с клеткой. Была готова к его бранным вопросам, как я из нее выбралась, что тут делал Ревингер, а вместо того он протягивает мне руку в знак примирения.

– Я не хочу принимать ванну, – скрежещу я зубами. Не хочу принимать ванну только потому, что это он так приказал.

Мидас вздыхает.

– Аурен, клетка…