Повернувшись, я смотрю сквозь ветки деревьев на наше поместье, а когда опускаю одну из них, из бутона, к которому я прикоснулся, вырывается голубое облачко. Передо мной здание из черного камня с белыми полосами от безостановочно льющего дождя. Крыша плоская, и из нее, как столбы, торчат квадратные дымоходы.

Я смотрю на холм со скошенной травой, по которому она ко мне поднимается. Вздыхаю и отпускаю ветку, но уже осторожнее, чтобы мне в лицо не ударило еще одно вырвавшееся из древесной почки облако. Они, конечно, вкусно пахнут, но жутко пачкают.

Снова поворачиваюсь к воркующей птичке размером с булавку, которая сидит у меня на пальце. Она еще совсем птенец, ее тонкое тельце покрыто пушком, но глаза открыты.

– Ничего, скоро ты оперишься, – говорю я ей. Через несколько недель у нее на хвосте будет целый шлейф перьев, которыми она сможет щеголять. Каждое перо будет тонкое, как булавка, и с такими же острыми кончиками. – И тогда ты сможешь улететь с остальными.

Снова слышу, как выкрикивают мое имя, потому аккуратно возвращаю птичку в гнездо, перекидываю ногу через ветку и спускаюсь.

Ступив на траву босыми ногами, я смотрю на маму, которая стоит надо мной, уперев руки в бока. Она одета в ту же красную одежду, что и я, только на ней платье, а ее черные длинные волосы заплетены в немного распустившуюся косу.

– И что ты там делал на дереве?

– Ничего, – пожимаю я плечами.

– Угу, – говорит мама и стряхивает с моего плеча синюю пыль. – Значит, ты не сидел на дереве и не играл опять с птицами?

Я хмуро смотрю на маму.

– Я не играл. Это детские забавы. Я наблюдал.

У мамы подергиваются губы.

– Разумеется, – говорит она и смотрит вниз зелеными глазами. – А где твои ботинки?

Снова пожимаю плечами.

– С ними сложнее забираться на дерево. Я не надел их, потому что не хотел упасть.

Она качает головой и опускается передо мной на колени, на ее лице уже нет того сурового выражения.

– Что ж, я бы не пережила, если бы ты упал. Как поживают птицы?

– Хорошо, – заверяю ее я, снова сгорая от нетерпения понаблюдать за пернатыми друзьями, поскольку мама уже не сердится. – Там в гнезде сидит птенец, но, думаю, его мама уже улетела, поэтому я хочу научить его летать.

Мама улыбается, и вокруг ее зеленых глаз появляются морщинки.

– Если кому-то это и по силам, то только тебе. Ты всегда умел находить с ними общий язык.

Мама поднимает руку и проводит пальцами по моим волосам, но я отдергиваю голову и приглаживаю их.

– Я их уже расчесал.

Она смеется и поправляет мой поднятый воротник.

– Хорошо. Время ужина.

Я отдергиваю руку, когда мама снова тянется к моей руке.

– Я больше не могу держаться за руки. Мне же восемь, – напоминаю я.

– О, верно. Конечно, – говорит мама и еле заметно ухмыляется. – Наверное, мне просто грустно, что я давно не держала за руку сына.

Я не хочу ее расстраивать. И речь не о том, что мне не хочется держать ее за руку – просто так делают только маленькие дети.

– Ты можешь держать за руку Райатта, – говорю я. – Ему всего три года, так что он не будет против.

Она нежно похлопывает меня по щеке.

– Замечательная мысль.

Мы уходим из рощи деревьев, идем мимо поилки для птиц и остроконечных кустарников. Я смотрю на поместье у подножия склона, но не хочу заходить в дом. Лучше бы я остался здесь, с травой и птицами.

На самом деле с самим домом-то все в порядке. У нас сорок три комнаты, целая куча дорогих украшений и много слуг. Ни у одной другой семьи в городе нет такого большого дома, как у нас, и такого количества лошадей.

Но я его ненавижу. Лучше бы я жил в небольшом домике, как в центре города. Потому что тогда мне бы не пришлось жить здесь. С ним.

Мы почти миновали сад и дошли до черного хода, когда в дверном проеме вдруг появляется фигура. Я резко останавливаюсь, и моя мать тоже замирает. В дверях стоит отец, его красная рубашка без единой складочки застегнута на пуговицы до самой шеи. Голова у него лысая, а на лице густая каштановая борода. Он уже раздраженно поджимает губы. Привычная картинка, когда рядом я.

Он переводит взгляд черных глаз с матери на меня, и я еле сдерживаюсь, чтобы не сглотнуть подступивший к горлу ком. Он не должен заметить мой страх, ведь я, по его словам, всегда должен держаться мужественно. Думается, это то же самое, что перестать испытывать чувства.

Мама наклоняется и берет меня за руку, и на сей раз я не вырываюсь, а наоборот, крепко хватаюсь мокрой ладошкой за нее. Дойдя до двери, мы встаем напротив моего отца.

– Я не знала, что сегодня вечером ты вернешься домой, Стэнтон.

– Смог быстрее решить дела с королем, – отвечает он.

Отец замечает, что на мне нет обуви, и мне хочется сжать пальцы и зарыться ими в траву. Сердце гулко стучит в груди, когда он бросает на мои ноги испепеляющий взгляд, а потом снова обращается к моей матери:

– Похоже, пока меня не было, ты стала отлынивать от своих материнских обязанностей, Элора.