- Ты же знаешь, что твои приказы на меня не действуют.

Моя мать сжала руки в кулаки. Ее идеальные скулы и развевающиеся черные волосы бросали вызов свистящему ветру, шипящему в камеру. “

- Делай все, что в твоих силах, Брайан. Я тебе сто раз говорила. Я не боюсь тебя, твоей семьи, любых долгов, которые ты заставляешь меня платить. Я не боюсь, потому что смерть придет за всеми нами, и я знаю, где я буду.

Она гордо стояла в пентагоне.

- Где ты будешь, когда поддашься объятиям смерти?

Кат сделал паузу, зернистое изображение его лица высветило внезапную вспышку нервозности, нерешительности. Он выглядел моложе, но не подростком. Я сомневалась, что он когда-либо был полностью беззаботным или позволял себе быть ребенком.

Кат сделал паузу, зернистое изображение его лица высветило внезапную вспышку нервозности, нерешительности. Он выглядел моложе, но не подростком. Я сомневалась, что он когда-либо был совершенно беззаботным или позволял себе быть ребенком.

Бонни управляла им так, как управляла своими внуками — без передышки и отдыха, не думая о последствиях.

- Я скажу тебе, где я буду.

Кат рванулся вперед. Его ноги не задели соль, но он схватил мою маму за загривок. Бриллиантовый ошейник…

Мои пальцы вспорхнули к таким же бриллиантам на шее.

Вес камней стал ощутимее, как будто они помнили своего предыдущего владельца.

…Бриллиантовый ошейник сверкал на солнце, создавая призмы света, ослепляющие объектив камеры, размывая и ее, и Ката.

В этот момент что-то произошло. Кат смягчился? Признался ли он в своих истинных чувствах? Неужели моя мать прошептала что-то, чего ей не следовало? В любом случае, он отпустил ее. Его плечи ссутулились, когда он посмотрел на Бонни.

Затем внезапная слабость прошла, и он напрягся с угрозой.

- Прими долг, Эмма. И тогда мы сможем начать.

Моя рука нащупала пульт дистанционного управления, гипс стукнул по столешнице.

Я не могу этого сделать.

Как только Джетро привел меня в комнату, я не могла пошевелиться. Мои ноги прилипли к полу, словно они погрузились в эмоциональный зыбучий песок. Я не могла идти вперед и не могла вернуться назад.

Я была заперта в комнате, полной документов и видео.

На секунду я возненавидела Джетро за то, что он показал мне это место. Я знала, что такая комната, как эта, должна существовать. В конце концов, Кат сказал мне, что он вел бесчисленные записи, и у их семейных адвокатов были копии всех поправок к Долгу по наследству.

Но я не ожидала таких тщательных документов.

Глупо, но я думала, что у меня хватит сил посмотреть. Держать маму за руку все эти годы спустя и существовать рядом с ней, пока она проходила через что-то такое ужасное.

На самом деле это было не легко.

Эти зверства не случились с незнакомыми людьми. Эти долги случились с моей плотью и кровью. У меня была бесконечная связь с этими женщинами, я разделяла их надежды и страхи. С предками, которые пожертвовали частичками своих душ, чтобы создать мою.

Но мне пришлось остаться, потому что я больше не могла держать их закрытыми в темноте. Если я не обнародую их бланки, они навсегда останутся запертыми в картотечных шкафах.

Направив пульт на телевизор, я остановила пленку, когда Кат во второй раз пригнулся к Эмме. Я была с ней, пока Кат читал урок истории. Я обнимала ее призрачное тело, пока она ждала своего наказания. Но я больше не могла смотреть на ее агонию. Я не могла сидеть там и притворяться, что это не разрушало меня. Что в то время, когда моя мать чуть не утонула, я была жива, ненавидя ее за то, что она бросила моего отца.

Прости меня.

Прости меня за то, что я вечно проклинала тебя. Я не знала.

Наклонившись над столом, я извлекла кассету и вставила обратно в футляр.

Я просмотрела ее досье. Я наблюдала за началом Первого Долга и быстро перемотала процесс порки. Я подсмотрела записи с камер видеонаблюдения, на которых Эмма прогуливалась по коридору, как любой желанный гость. Я затаила дыхание, когда она шила и рисовала в тех же местах, где Джетро сломался, занялся со мной любовью и рассказал мне, кем он был.

Я больше не могла смотреть.

Все, что происходило в ее время в Хоуксбридже, принадлежало ей. Было неправильно подглядывать за ее триумфами над Катом или отчаиваться из-за ее минутной слабости. Не мне было утешать или осуждать.

Присутствие моей матери наполняло мое сердце, и в каком-то смысле я чувствовала ее рядом со мной. Мое плечо потеплело там, где, как мне показалось, она прикоснулась ко мне. Моя спина задрожала там, где ее призрачная фигура пронеслась мимо.

Я вызвала ее из могилы и удерживала ее дух, готовая освободить ее от оков этой комнаты.

Я должна освободить их всех.