Прежде я только этого и жаждал – ее прикосновений. Сейчас же мне хотелось лишь тишины.

Я разжал руку и заглянул в ее золотисто-карие глаза. Прежде, заходя в комнату, я только его и искал – ее взгляда. Просыпался каждое утро и жаждал увидеть ее глаза. Надеялся на то, что именно сегодня в темноте ее глаз засияет золото.

Мне придется оттолкнуть ее, потому что сейчас я могу лишь разочаровывать. Так будет лучше.

– Ты переспала с моим братом. Мне вообще не стоило это поддерживать, да еще и так долго, – напомнил я ей.

И это ведь правда. Она трахнула моего брата. Прежде нашу любовь ничто не могло омрачить, но теперь… теперь мои когда-то неприкосновенные сердце и душа жили в непроницаемом пузыре. В отдельном мире.

– Поддерживать что? – спросила Мия.

Подбородок она приподняла, будто бы бросая мне вызов, но в уголках ее глаз сияли слезы, а очаровательные губы трепетали.

Я вдохнул. Выдохнул.

– Нас с тобой.

Я посмотрел куда-то ей за плечо. Дыхание Мии сбилось, совсем как тогда, когда я укладывал ее на свой матрас и ублажал теми же губами и языком, которые произнесли только что эти три простых слова.

Она неплохо держалась. Она ведь была очень сильной – я сам ее этому научил.

Но я же мог лишить ее этой силы по щелчку пальца.

– Олли, это все таблетки. Ты ведь так на самом деле не думаешь, правда? Ты обещал! – Она показала мне кольцо на безымянном пальце. – Ты, черт побери, обещал, забыл, что ли?

Она потрясла рукой.

– Не надо ругаться, дорогая. Это тебя не красит. – Я сделал шаг, но и она тоже, так, что встала прямо у меня на пути.

– Подскажи, что мне сделать, Олли. Как напомнить тебе? – В тоне Мии сквозило отчаяние.

В глазах ее угасала надежда.

Но она не могла мне ни о чем напомнить. Я и так все прекрасно помнил.

– Никак. Все кончено. Отпусти меня, – с силой отчеканил я.

Мия коснулась моего лица, и я замер. Всем телом. Даже сердце мое остановилось, подчиняясь ей, словно последний дурак. Ожидая ее приказов.

– Прошу, посмотри на меня, – прошептала она.

Для этого мне нужно было повернуться всего лишь на долю сантиметра. Но даже это движение выпило бы из меня все соки, которых почти не осталось.

И я все равно почувствовал себя еще более опустошенным, когда глаза наши встретились. Мне было плевать абсолютно на все, но я тем не менее приложил свою руку к ее. Я хотел убрать ее пальцы с лица, но что-то внутри меня оборвалось.

Я не мог пошевелиться.

Мия подошла чуть ближе, приподнялась на носочках, и глаза мои закрылись сами собой, когда губы ее едва коснулись моих. Она чуть отодвинулась, и я снова посмотрел на нее.

По ее переносице и щекам разбежалось двенадцать веснушек. В золотисто-карих глазах сиял огонь ее души. Этот сладкий вкус и божественный аромат…

– Мия…

Настоящая поэзия.

Внутри меня развернулась битва.

Злодей против героя. Ангел против демона. Небеса против ада.

Сквозь меня пронеслась волна эмоций, и я позволил себе окунуться в нее. Просто ничего не смог поделать. Вся вина лежала на Мие, только на ней. У нее были в руках все ключи. От всех дверей.

Мои губы отчаянно впились в ее – я держался за Мию, как утопающий за соломинку. Но даже этот якорь не мог победить парализующие волны.

Потому что все вдруг закончилось. И я отпрянул от нее.

– Какой же я идиот, – прошептал я, и темнота внутри меня рассмеялась так, словно в этом не было ничего страшного.

Я окинул Мию взглядом, представляя на ней руки брата. Представляя, как он прикасался к ней. Как она была его прежде, чем стать моей.

– Держись от меня подальше, Мия.

Пять чертовых слов.

Они оставили во мне ужасную черную дыру, но я все равно развернулся и ушел.

И Мия плакала по мне на том самом месте, где я ее оставил. Я передвигал ноги одну за другой, но какая-то крошечная часть моего сердца, до которой не добрались таблетки, кричала вместе с ней, пытаясь выбраться наружу.

Я сунул руки в карманы и сжал кулаки. А потом закрыл глаза.

Спустя семь месяцев

Он смотрел на меня не мигая, без улыбки. Кто-то другой подумал бы, что ему просто скучно. Но я знала Зика уже почти год: так он выражал удовольствие.

По выходным в комнате для групповой терапии никто не бывал, и поначалу я приходила сюда, чтобы унять мысли об Олли и занять чесавшиеся руки. Но теперь я играла на пианино каждую субботу для того, чтобы успокоить и разум Зика тоже.

Доктор Конуэй говорила, что состояние Зика начало улучшаться после того, как я стала играть для него. И я этому ужасно радовалась. Хоть раз мне удалось сделать чью-то жизнь лучше, а не наоборот. Неплохое такое чувство.

Олли исчез, но время, проведенное с ним, изменило меня. Олли изменил меня.