Растираю засос оставленный психопатом. Хочется стереть инфицирующую паранойю, чем он так щедро меня наградил. Скотина! Заразил чем-то таким, что я и в трезвом уме, не могу справиться.

Арс отходит , бросая уже через спину,

— Не скучай, Любимка. Мой дом — твой дом.

— Гера, что все это значит? — перехожу на враждебный тон, едва заканчиваются гудки.

— Мне неудобно разговаривать, перезвони позже.

— Какое позже?! Герман, зачем ты все это делаешь? — не выдерживаю его уравновешенных интонаций. Соскакиваю с дивана. Интуитивно понимаю, что разговором ничего не добьюсь, но так просто я не отстану. Он, на другом конце провода, тяжело вздыхает. Слышу в трубку, как извиняется перед партнерами, переходя на английский язык. Шуршание и звук шагов отдается в динамик.

Герман совсем умом тронулся.

Сначала запретил ехать в Израиль на реабилитацию с Ваней. Сегодня я узнаю от няни, что Стоцкий дал четкие указания, не общаться нам по видеосвязи.

Мне!!

Тому кто Ваньке ближе всех на свете. Тому, кто шесть лет занимался его развитием, когда он собственной матери был не нужен.

Ада считала Ваньку дефективным, недостойным такого отца как Герман. Ваня не смотрел в глаза, не играл в обычные игрушки. Не показывал эмоции. Его улыбок и объятий, именно я добивалась месяцами, располагая к себе заботой. Шаг за шагом, выводя Ваню из внутреннего мира. Он был настолько сильно погружен, что каждое слово приходилось выманивать, как пугливого зверька из норки.

Ей было плевать . Она доводила ребенка до истерик, пряча и выбрасывая любимого плюшевого пингвина в помойку. Я лезла за игрушкой в провонявший отбросами бак. Отстирывала и успокаивала, забившегося в угол малыша.

Меня нельзя взять и отстранить. Ваня психологически не готов к таким резким переменам. Мне тяжело, когда он так далеко, и я лишена возможности держать руку на пульсе. Контролировать любое изменение.

— Тебе надо успокоиться. Это рекомендация доктора. Вам обоим будет полезно, какое-то время не общаться, — Герман снова включается в беседу. Я негодую всем своим естеством, вспоминая километры боли ,что прошла босиком.

Что блть? С каких это пор? Это за гранью. Я готова душу продать сатане в рабство, только бы дать Ваньке шанс на нормальную жизнь. От моего сбившегося дыхания по линии летает треск. Преодолевает тысячи диапазонов и возвращается обратно. Едким звуком разит слуховые отверстия.

— Доктор — идиот! Он ничего не смыслит в аутизме. Как общение с матерью может навредить? Герман, ты совсем не понимаешь насколько все критично? — всхлипом срываюсь, но ни одно мое слово не имеет веса.

— Не начинай истерику, Карина! Ты не его мать. Я отец, значит, мне решать к кому прислушаться, — отсекает бескомпромиссно все возражения.

Обрывает звонок, останавливая меня на полуслове и с открытым ртом. Безжалостно забрав то последнее, что у меня осталось — бесхитростную любовь брата.

Вдох..Тупая боль. Тонкая пленка срывается с легких. Грудь на тугом выдохе сжимает сердце. Прекращаю дышать, чтобы в конец не задохнуться.

Нет никаких гарантий, что Ванька, вернувшись из поездки, будет испытывать ту же острую необходимость в моем присутствии. Я для него была целым миром. Стану всего лишь обезличенной фигурой.

Целый час провожу, угнетая до немыслимых стадий свое сознание. Порядком утрирую. Но как же хочется этих невинных детских объятий, что неизменно растворяют пустоту на душе. Начинает невольно потряхивать. Сжимаю плечи руками в попытке угомонить, дрожащее от переживаний тело.

Я бы хотела думать, что внутри кипит обида, злость, а не предчувствие того, что принесла себя в жертву напрасно . Что Ваня, при должном уходе, вполне способен жить счастливо без меня.

Увы, правда безжалостно вторгается

Я превращаюсь в невидимку, в одну из тех бесполезных кукол. Без имени, без мнения и собственных желаний. Позабавившись, Стоцкий убирает меня в сторону, предварительно надев красивое платьице. Он даже когда кончает, хрипит в подушку Ада. Это ли не самое изощренное надругательство.

Больно ли мне ? Нет, паршиво.

Всегда закрываю глаза и притворяюсь, что не слышала. Герман внимательный любовник, но как можно расслабится и получить удовольствие, ощущая себя резиновым изделием. Терплю, имитирую. Что еще остается.

Неважно, что он сделает после. Отблагодарит очередной безделушкой, стоящей как атомный крейсер. Отправит первым классом в Дубай. Позволит надрачивать его безлимитную кредитку, не контролируя расходы.

Все это для меня атрибуты, не хуже похоронного венка. Украшение не из тех, чем любуются. Скорее скорбят об утраченном. Они не приносят счастья, в очередной раз напоминая, что твое тело купили, а душа истончается и умирает. Мое существование — это жизнь взаймы. Но эта та цена, которую я плачу за место рядом с братом.