Возвращается сознание медленно. Тусклая лампочка под потолком. Облезлые стены убитого сарая. А затем цепь на шее с замком. Где-то тут полноценно возвращаю ясность. Основательно вдупляю хитровыебанную схему воспитания.

Предо мной в собачьей миске вода, и рядом в другой лежат три сырника. Усаживаюсь поудобней, прислонившись к шершавой стене, из щелей, которой сквозит октябрьским холодом и сыростью. Набираю мелкие щепки, строю из них шалаш. Ломаю и начинаю заново.

Джаброил заявляется утром. Уснуть в неудобном положении так и не удалось. Знобит, и тело страшно ломит. Где-то под ребрами сильно и неприятно колет.

Безразлично слежу, как он молча меняет нетронутую воду и кладет свежие сырники. То же происходит на следующий день. Жажда мучит больше, чем голод, но я никогда не позволю себе лакать как животное. Он приходит в обед, застает в той же позе. Достает табельное оружие и метит прямо мне в лоб

— Жри, мразеныш, или пристрелю , — цедит с угрозой.

Догадываюсь, на чем его переклинит.

— Нет, — ваяю на лице самую ехидную улыбочку. Скрежет зубов, а затем…

Выстрел незамедлительно срезает верхние волоски на голове. Я не шевелюсь. Еще один задевает острым жжение мочку уха. Шикаю непроизвольно, но остаюсь на месте. По налитым кровью глазам осознаю, что третий будет фатальным. И ему это сойдет с рук. Сбежал, пропал, хуй, кто кинется меня искать. Одно радует — что пал смертью храбрых, и позорному ублюдку, вряд ли, доставит удовлетворение.

— Я на голову выше, — рублю четко в озверевшую рожу.

Матвей врывается, когда щелкает курок. Ни черта не вижу из-за туши Джаброила, но он всхрапывает и валится на землю. Нож, по самую рукоть загнанный под лопатки, не оставляет никаких сомнений. Мот вытаскивает из кармана ключ и кидает. Ловлю и, открыв замок, срываю цепь, раскромсавшую кожу на шее.

— Вышел, блядь, — ору Моту. Он в одеревенении пялится на свои руки, постепенно наполняясь ужасом, и понимая, что убил человека. Ему нельзя. Он не должен. Я сильнее — его это сломает. Вот, что стучит в мозгах. — Выходи и жди.

— Он живой? — переспрашивает трясущимся голосом.

— Живой-живой. Дышит, — вру на голубом глазу. Мот, нервно перетряхнувшись в знак согласия, выходит. Я проверяю пульс. Биения нет. Вытаскиваю нож и переворачиваю тело. Следующий удар уже от моей руки приходится в сердце. Вот, так правильно. Теперь Матвей не виноват. Эта смерть на мне.

Тогда казалось, что из дерьма не выкарабкаться. В данный момент стало частью истории. Просто забыть и жить дальше.

— Вы расписались? — перевожу тему, надеясь вытряхнуть тошнотные фрагменты из черепной коробки.

— Еще месяц назад. Знал бы, что ты приедешь, дождался.

— А что нам мешает отметить? Вези Ляльку за платьем, а я к риелтору смотаюсь. Деньги есть? — интересуюсь, как бы между прочим.

— Отвали, — на задорном смешке отпечатывает Мот.

***

Поездка по загруженным магистралям без кондиционера в дребезжащей «Хонде», которая и четыре года назад разваливалась, а с легкой руки Матвея превратилась в конкретный хлам — оказываются сущим испытанием для, изнеженной европейским комфортом, нервной системы.

Хоть сейчас эту рухлядь на металл сдай — много не выручишь. Кое — как доезжаю до автосалона, в надежде, что из — под капота не полыхнет синим пламенем. Как можно умудриться так тачку запустить? Я уже молчу что в салоне бардак. Бутылки , ноты и Лялькины шмотки всех сезонов.

Оформляю на Мота серую «Камри» и, пока готовят страховку и все документы, иду в ближайший супермаркет, купить воды. Жара стоит апокалипсическая, асфальт плавится вместе с мозгами.

Смотрю на бутылки, окованный странными размышлениями по поводу ценовой политики бутылки за 60 и за 270. Полюбому набраны из одного крана. Схерали такая разница?

Чувствую, как в спину мне тычется что-то мягкое. Пару раз смаргиваю и поворачиваю голову, натыкаюсь взглядом на барышню, упирающуюся мне в лопатки своими буферами...

— Не подскажешь, — сисястая хлопает глазками, даже не думая отстраняться, не смотря на то, что места вокруг дохрена и больше. — В этих сливках много белка? — тыкает наманикюренным пальцем на полку выше и закусывает пухлую нижнюю губу.

— В душе не..кхм...Представляю, — откровенно обвожу вот эту взглядом, не испытывая ничего, кроме пресного привкуса на языке. — Могу подсказать точно, где есть много белка, — недвусмысленно хамлю и намекаю на сперму, что не вызывает у сисястой ни грамма смущения. Мой прокол совершенно точно расценивают, как приглашение, опуская взор на ширинку.

Скорее всего, отличная шлюха, и качественный секс гарантирован, но по какой-то причине тупое совокупление уже не вставляет. Приелось, наверно, и стало всего лишь способом снять напряжение. А сегодня я максимально расслаблен. Снимаю баллон со сливками, до которого она не может дотянуться, и сую в руки.

«Ты пролетаешь», — все, что успеваю подумать, натыкаясь поверх ее головы на девушку с темными волосами, убранными в высокий хвост, в коротком хлопковом платьице.