Она наклонила голову, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Я не думала, что это когда-нибудь случится.

— Я знал. — Выражение лица Эндрю смягчилось, и он крепче сжал ее. — И я верю, что все будет хорошо. Это просто то, что я чувствую сердцем.

Хани не знала, сможет ли она выносить их ребенка до полного срока. Она не знала, не передумает ли биологическая мать отдать на усыновление ребенка в самый последний момент. У нее было так много вопросов и ни на один не было ответов.

Но одна вещь была очень ясной в ее сознании.

— Я верю в тебя, — сказала она.

БИЛЛИ

Я положила свадебную фотографию своих родителей обратно на тумбочку, убедившись, что она стоит на том же месте, где и раньше. Затем я встала и медленно пошла по коридору. Я снова прошла мимо своей старой комнаты и вышла на лестничную площадку, но на этот раз повернула в противоположном направлении, направляясь к кабинету отца в конце коридора.

Там, где некоторые мужчины возвращались домой после работы, и отдыхали в своих норах, мой отец шел в свой кабинет. Все знали, что если он дома, то его можно найти именно там. Это было единственное место в нашем доме, где он мог по-настоящему отключиться от сети, хотя, находясь там, он все равно работал. Кроме того, именно здесь я проводила большую часть своего времени в детстве.

На стенах висели фотографии из поездок, которые мы совершали на протяжении многих лет. Мы катались на лыжах и ходили в походы, ездили в круизы и в Диснейленд. Мы путешествовали по всему миру. Почти на каждой фотографии мы держали в руках какую-то еду. Такос в Мексике. Конч-чаудер в Ки-Уэсте. Джелато в Риме. Фалафель в Тель-Авиве.

С каждой фотографией приходили воспоминания, одно за другим, создавая фундамент того, что я превратила в карьеру.

И все это благодаря моему отцу.

Он научил меня всему, что я знала о еде. Как ее готовить, как с помощью языка находить недостающие ингредиенты, как по-настоящему оценить всевозможные вкусы.

Я была обязана ему своим вкусом.

Я была так близка к тому, чтобы все вернуть. Просто еще не дошла до этого.

Я продолжала обходить его кабинет, мои глаза блуждали по временной шкале снимков, различных причесок и нарядов, которые я носила на протяжении многих лет. Я дошла до шкафа в дальнем углу его комнаты, и что-то заставило меня открыть узкую дверцу и потянуть за шнурок, чтобы включить верхний свет.

Мой отец превратил шкаф в кладовку, соорудив полки на всех трех стенах. Оказавшись внутри, я сразу же направилась налево, взяв в руки большой пластиковый ящик, стоявший на дне. Крышка была изношена, потому что за эти годы ее открывали и закрывали сотни раз.

Я принесла ящик к папиному письменному столу и поставила его сверху, усевшись в его большое кожаное кресло. Обычно я просматривала содержимое в последний день поездки, но двадцатого мая ― никогда.

Этот день был слишком тяжелым.

Но что-то заставило меня уставиться на крышку, пристально изучая имя, написанное сверху черным маркером.

Я провела по нему пальцем и прошептала:

— Мама.

ХАНИ

ЛЕТО 1988

— Эндрю, я чувствую, что меня сейчас стошнит, — сказала Хани, расхаживая по маленькой комнате в больнице Манчестера.

Когда им сообщили, где будет рожать биологическая мать, и они получили разрешение находиться в больнице, Эндрю снял для них двоих отдельную палату. Поскольку они не будут наблюдать за родами или встречаться с матерью, отцом или кем-то из их семьи, это обеспечило им личное пространство.

Кроме того, у них была своя уборная, что было особенно важно, поскольку Хани была беременна, и ее нервы посылали ее в туалет каждые двадцать минут или около того.

— Ты просто голодна. — Эндрю подошел к столику у кровати, куда он поставил их холодильник. Зная, насколько ужасной была больничная еда, они принесли свою собственную.

— Голодна. — Она подошла к окну. — Волнуюсь. — Она прошла мимо кровати, потирая ладонью живот, преследуемая мыслями о том подростке в родильном зале и о том, что она испытывала. Теперь, когда Хани была беременна, она была по обе стороны, и это были эмоциональные места. Она остановилась у двери и посмотрела на Эндрю. — Что, если она передумает? — Хани сделала вдох, воздух рикошетом пронесся по ее груди. Она столкнулась со своим самым большим страхом, чувствуя, как он проходит через ее горло. — Что, если она захочет оставить его себе, Эндрю? — Ее голос смягчился. — Я уже так люблю нашего ребенка.

— Детка… — Хани увидела, как его взгляд отяжелел, умоляя ее оставаться позитивной, а затем он протянул руки. — Иди сюда.