С его синими глазами, с редкими ямочками на щеках. Мой малыш улыбался мне, раскрывая руки, чтобы обнять.

Я почувствовала такую безусловную любовь к этому воображаемому существу, что, казалось, сердце такой любви просто не выдержит.

- ЗАТКНИСЬ! – Он взревел так, будто я воткнула клинок в один из шрамов на его спине, истошно хватаясь за свои волосы.

Глаза его забегали по комнате в поисках новой жертвы для уничтожения.

Но рядом стояла только я.

- УБИРАЙСЯ! Проваливай, сука… Чтоб я тебя никогда больше не видел! НИКОГДА! ВОН ОТСЮДА! – Боль сковала все тело, что я и шагу ступить не могла. Брэндан вцепился в мою шею, словно в бреду, а я начала колотить его, но не видела, куда: пелена из слез застилала глаза, несправедливость всего происходящего ослепляла… - Завтра ты покатишься к черту из моего ДОМА! Убирайся, я сказал. Пока я не отрубил тебе язык. Или не убил, – прошипел он, глядя в мое нутро. Я видела, какой силы воли ему стоило разжать ладонь на моей шее.

А потом я побежала прочь – под звук своих рыданий, хаотичного, нездорового биения сердца в израненной груди. Под звук бьющегося стекла. Брэндан громил позади все, что попадалось ему под руку.

Я не помню, как добралась до своей комнаты. Как оказалась в объятиях боли, которая «радостно» приняла меня в свои крылья.

Говорят, что болит сердце. Но от боли изнывала каждая клеточка тела, которое до сих пор было связно с Брэнданом.

Все мои попытки как-то противостоять ему, сказать «нет», заставить о чем-либо задуматься увенчались очередной порцией ненависти.

Завтра я навсегда покину это место.

песня «Танцы на стеклах», исполнение В. Басюл

Ночь унесла с собой все слезы, всю боль. По крайней мере, я так думала. Утром мне сказали, что через несколько часов за мной приедут – я отправляюсь домой. Вот так все просто.

Как будто Брэндана и не было в моей жизни.

И лучше бы это было правдой.

Я хотела быть сильной, но от боли, которую прятала, хотелось вырвать из груди сердце.

Дрожащими руками я нащупала комок из бумаги, который еще вчера утащила из комнаты Брэндана.8c847c

Я должна была услышать его голос в последний раз – хотя бы в своей голове. Когда я читала эти строки, мне так и показалось – что он сидит рядом и без намека на гнев читает мне. Открывает частику своей души.

«9 ноября, 2226 год, моя комната. Я выпил слишком много виски. Слова, которые я никогда не произнесу.

Слова, которые я никогда не произнесу...

В тот день, когда умер Бастиан, я возвращался из нашего леса. Я оставил его там. Тело.

Выстрелы окутали наш дворец, и как бы я не старался списать это на Гвардейские учения, я уже догадывался, что меня ждет.

Нет, такое невозможно предугадать.

Отца я не видел. А вот тело матери лежало на полу в тронном зале, где я ее и нашел.

Сначала… Мне показалось, что она спит и вот-вот откроет свои глаза, чтобы подняться и обнять меня. Я старался не смотреть на отчетливую ложу крови, в которой она лежала, и упал на колени, словно это меня подстрелили.

Боль застилала все: зрение, способность дышать, двигаться, думать. Она схватила меня за шею, душа в непрерывной агонии. В аду, который для меня только начинался.

Помню, что сжимал ее холодную руку и умолял немедленно встать, проснуться и сказать, что все это – дурной сон.

Но она лежала, не двигаясь. По-прежнему красивая. Не хватало только прежнего живого румянца на щеках и дыхания.

В тот день часть меня навсегда погибла. Я лучше бы еще раз прошел через физическую пытку, чем испытал эту боль потери, которая меня изменила.

Я не думал, что это когда-нибудь вновь коснется меня. Пока не позволил себе снова попасться в этот капкан.

Камелия. Если бы она только знала… Что я к ней чувствую.

Каким слабым она меня делает.

Как подставляет себя под удар, влюбляясь в меня. Ее любовь по кусочкам меняет мою душу и все внутри против этого, словно она – болезнь, с которой мой организм всегда будет бороться.

Если хоть одна живая душа догадается… Если хоть один мой враг узнает, они убьют и ее.

Пристрелят. Так же, как мать.

Я никогда не смогу смериться с этим. Я умру рядом с ней.

Я не должен ей открываться.

Я должен просто выполнять свою работу – быть правителем. В моей душе больше нет места для чувств.

Уму непостижимо, какой властью может обладать маленькая девочка…

Потому что больше всего на свете я боюсь ее потерять, и это единственный страх, единственное человеческое чувство, которое мне не чуждо, и которое я испытывал с того дня, как оказался в Аду».