Воспоминание быстро схлопывается, но губы Эльзы до сих пор дрожат, из горла рвется немой крик, но он выходит наружу через безмолвные слезы, стекающие по ее щекам.

— Малышка, ты плачешь? Иди ко мне, — сквозь сон бурчит Драгон, сгребая ее в обжигающие объятия, притягивая на себя. Кожа к его коже — это почти оргазм, без всякого проникновения, и она зарывается лицом куда-то в его шею, целуя его иступлено и нежно, ощущая как его крупные ладони скользят по всему ее телу, оставляя на нем свои метки.

— Ты чего плачешь? — он кажется, все еще спит, и кажется таким милым и уязвимым в этот момент. — Я тебя не обижу, девочка.

Сердце Эльзы разрывает от боли, смертельная агония разливается по немеющим венам. Что будет, если обидит она?

— Влюбился что ли? — в шутку спрашивает она, пытаясь все свести к легкости.

— Почему бы и нет, — усмехается Драгон. — Ты не оставила мне выбора.

— Шах и мат, мистер Голденштерн, — номер отеля заполняется их искренним смехом и звуками сладких ненасытных поцелуев, и прервать их — для обоих, подобно смерти.

* * *

Но к «разговорам на подушке» никогда не стоит относиться серьезно. Все, что сказно во время секса или после него, можно всегда смело умножать на ноль и Эльзе это прекрасно известно.

На рассвете они выбираются к морю. Эльзе кажется, что такие разговоры безопаснее вести на улице, чем в комнатах, где теоритически может быть установлена прослушка. Но Драгону ону говорит, что просто хочет просто подышать приятным прохладным утренним воздухом, который так редко бывает в пустыне. Лишь в утренние часы.

Драгон заказывает на шезлонг два кофе, и покрепче — он привык вставать рано, но его утро не начинается без этого напитка. Он несколько раз порывался избавиться от этой зависимости с помощью псевдо-меандра, но каждый раз понимал, что не может лишить себя этого удовольствия осознанно. Эти мысли, часто наводили его на рассуждения о том, как он осмелился применить его в столь серьезном вопросе, как стирание самой ценной боли, которую он носил внутри?

Неужели он действительно мог пойти на это в здравом уме и трезвой памяти?

Удалить единственное, что закаляло его, придавало ему сил, аккумулировало его злость и ярость, которую он мог направить в нужное русло? Неужели он был настолько слаб и глуп еще несколько лет назад?

Он бы все сейчас отдал, чтобы вспомнить. Он хотел бы помнить каждую минуту с ней, до сих пор, несмотря на то, что не помнит ни ее лица, ни ее имени, ни каких-либо детальных подробностей их истории.

Тогда бы и открыть сердце для Эльзы было легче, потому что он не испытывал бы этого раздирающего чувства вины за то, что бесконечно предает женщину, которая была первой, кто сбила с него спесь идиотизма, максимализма и высокомерия, слепого присущего Голденштернам.

— Я так понимаю, ты готова рассказать мне все, что произошло на форуме. Начиная с того момента, как ты вообще туда попала. И как осмелилась на эту авантюру, — они опускются на два лежака, расположенных параллельно и близко друг к другу.

Эльза потягивает айс латтэ, одномоментно поправляя огромную шляпу в ретро-стиле. Она выглядит сногсшибательно даже на пляже, а ее купальник представляет собой нечто невесомое в виде множества веревок, что красиво обвязывают ее тело, словно в шибари.

Такая нежная кожа…он с щемящим чувством в груди ласкает взглядом ее ожоги, татуировки и синяки, оставленные им сегодняшней ночью. Его полностью удовлетворяет мысль о том, что Леонель увидит его следы на ее теле и шее. Каждый миллиметр ее тела должен кричать пространству о том, что она принадлежит ему.

— Тебя могли убить, — поддевая ее подбородок, напоминает он. — Это действительно опасно, почему ты не понимаешь, непокорная?

— А ты бы смотрел так на покорную? — ухмыляется колдунья, «улыбаясь» ему, но не губами, а манящими и бесконечно притягательными глазами.

— Нет, — обреченно вздыхает Драгон.

— Тогда смирись с тем, что я смеюсь в лицо опасности, — она скалится в ответ на то, что он пальцем привлекает ее лицо еще ближе.

Их губы так близко, но ему нужно сосредоточиться на разговоре. Это трудно.

— Когда тело касается Леона, я не всегда могу тебя защитить, — с неохотой признается Драгон. — Как у признанного Верховного, у него столько полномочий, что мне и не снилось. Его люди повсюду. Взломать эту систему можно лишь изнутри. От него трудно что-то скрыть, он безумный параноик, у которого везде глаза и уши.

— Признанный Верховный?

— Ага. Как ты знаешь, миром управляют деньги, Эльза. Деньги и секс. Истории нашей семьи столько лет, что и представить такой срок страшно. Мы веками обладали капиталами всех самых крупных предприятий, банков, компаний и акций, а когда их не существовало — целыми городами и казнами зарождающихся государств. На самом деле таких семей семь, и с большей частью из них мы дальние или близкие кровные родственники.

— Почему не со всеми?