Не знаю, чего я ожидал. Вероятно, долгую речь о том, что все будет хорошо – хотя, очевидно, что не будет, – сопровождаемую еще более смущающей попыткой найти луч надежды.
Вместо этого лицо Луны скривилось от боли, как и каждая клеточка в ее теле.
– Херово.
Она никогда не ругалась. Даже на языке жестов. Приятно слышать от нее такие слова.
– Спасибо, – мой нетипичный ответ.
– Я ищу Вал.
– Херово.
Моя очередь ругаться. Честно, хотя я могу посчитать на пальцах одной руки предложения, где я не ругаюсь. И это будет один средний палец.
Она снова кивнула.
– Ты чувствуешь вину, – догадался я.
– Разве я не всегда ее ощущаю?
– Да. – Если, конечно, туда не входят другие парни.
Видимо, я еще не перестал быть Биттер Бетти[18]. Клянусь богом, это ощущается как будто мои яйца удалили хирургическим способом.
Повисла тишина, к которой я привык, потому что понял, что Луна Рексрот не такая противная. Я переплел свои пальцы с ее. И закрыл глаза.
– Мы можем сделать это, – промямлила она, пытаясь убедить больше себя, чем меня. – Мы можем быть друзьями. Надо просто помнить, что мы не вместе и ничем не обязаны друг другу.
Она сжала мою руку, придерживаясь своей стратегии «взгляд в потолок», говоря так, словно эти слова написаны там.
– Поппи хорошая.
Я не хочу говорить о Поппи. Или о том, как одна вещь, которую Луна сказала о Вал, что-то изменила в моей голове – что-то, что я сделаю завтра, что-то, что я решил по своей прихоти и никому не скажу об этом.
Прямо сейчас я хочу быть здесь, в тишине с моей лучшей подругой. И каким-то образом Луна почувствовала это. Мы просидели так два часа, пока я снова не открыл глаза. Ее глаза тоже были закрыты. Я смотрел на нее целую вечность.
Когда она открыла глаза, то появилось ощущение, что она забрала какую-то часть меня.
– Давай прыгнем, – сказала она.
– Я слишком переживаю за свои связки, Лунный свет.
– Перестань быть большим ребенком.
– Большим квотербеком-ребенком, который только что в целости и сохранности закончил футбольный сезон и хочет, чтобы все его части тела остались целыми.
Она вылезла из домика и села на ветку, которая была толстой, но я сомневался, что она выдержит мою мощную задницу без хруста хотя бы несколько секунд. Я закатил глаза и сел рядом с ней. Она положила свою руку в мою.
– Три, два, один.
Это был короткий, но такой сладкий путь вниз.
На следующий день я сидел на скамье и наблюдал за солнцем, исчезающем в океане, как раненое животное скрывается в лесу, чтобы умереть в одиночестве.
Я знаю, что женщина, сидящая рядом со мной, совершила адское путешествие сюда, что она ждала дни, недели, месяцы – кто знал? Кому есть дело? – чтобы я поднял трубку и сказал ей приехать сюда. А затем она прыгнула на первый попавшийся рейс, чтобы сделать это.
И еще. И еще. И еще. Я с трудом могу смотреть ей в лицо, позолоченное солнцем.
Милая.
Молодая.
Потерянная.
Найденная. Может быть.
Это ее версия истории в любом случае.
Она разгладила летнее платье на бедрах и вдохнула морской соленый воздух. Действие было осознанным. И раздражающим. И слишком похожим на то, как я жевал пирсинг в языке, когда нервничал.
– Мне было шестнадцать. – Она сказала это своим рукам, лежащим на бедрах.
Шестнадцать, когда она отказалась от меня.
Шестнадцать, когда она отдала меня моим родителям.
Шестнадцать, когда они спросили ее, хочет ли она, чтобы ей отправляли новости и фотографии.
Шестнадцать, когда она ответила «нет».
Она рассказала это в своем письме, извиняясь и заверяя меня, что знала, как я сейчас выгляжу. Я не спрашивал, потому что мне все равно.
– Ха-ха. – Я сжал окурок и выбросил в океан, засовывая руки в карманы куртки.
– У меня не было выбора. – Она покачала головой и снова посмотрела на ноги.
– Дерьмо. Выбор есть всегда. – Такое ощущение, что разговор начался с середины. Мы почти не обменивались любезностями до того, как с головой броситься в разборки.
– Но, Найт…
– Правда? Ты притащила свою задницу через всю страну, чтобы просто сказать мне слабое «но, Найт»?
Она разрыдалась. Я повернул голову и небрежно посмотрел на нее. Она высокая, с голубыми глазами и светлыми волосами. Интересно, насколько темными должны были быть волосы моего отца, чтобы подавить гены Риз Уизерспун, которыми она обладала. У нас не было ничего общего, и это делало меня счастливым. Гордым.
– Не пиши мне больше писем.
– Но…
– Позвонишь мне снова, и я расскажу полиции. И никогда, никогда, черт побери, не пытайся в обход родителей добраться до меня.
– Но… Но…