– Умер от сердечного приступа. Целых шесть лет мы с Томом каждый день изучали Библию и молились. Мое ожесточенное сердце перестало быть чем-то грязным и уродливым. С его помощью я отполировал его до блеска. У Тома был жесткий подход – даже серьезнее, чем у моего отца – но именно это и было мне тогда нужно. А когда я выходил из себя, он бил меня по голове. Думаю, у меня до сих пор остались синяки, – произнес он, усмехнувшись.

Я тоже слабо улыбнулась.

– Мне очень жаль твоего друга. Так как тебя выпустили раньше?

– Моя репутация после того первого провала была прекрасной. Мне разрешили параллельно работать над степенью в колледже и, благодаря урокам и руководству Тома, помогать другим заключенным. В итоге меня выпустили на три года раньше.

Десять лет в тюрьме.

«Ух ты».

– И как давно ты вышел?

– Десять лет назад. Теперь я обрел мир. Злость на друзей и себя давно прошла.

Я мысленно занималась подсчетами. Ему должно быть тридцать восемь. Столько же могло быть моему отцу, если бы он до сих был жив. Шея стала краснеть.

– Мне грустно, что все так вышло.

Он улыбнулся, как-то успокаивающе.

– Это сделало меня тем, кто я есть сейчас. Я стал сильнее, – Истон поднялся со стула и положил мне руку на плечо. Большой палец оказался в опасной близости от моей груди. – Я планировал сегодня устроить себе марафон «Ходячих мертвецов». Если ты не торопишься, можем поболтать и посмотреть.

Я рассмеялась, и это показалось мне таким странным. В последнее время я вообще редко смеялась.

– «Ходячие мертвецы»? Проповедникам могут нравиться зомби?

От его ухмылки внутри у меня все вспыхнуло, я готова была поклясться в этом.

– Кто сказал, что им нельзя любить зомби? 

Истон

Я понятия не имел, что делал. Абсолютно не соображал. Пригласить ее к себе домой и одолжить одежду казалось самой худшей идеей на свете.

Я чувствовал вину.

Такое знакомое чувство. С которым мне не приходилось иметь дело в течение долгого времени. Находясь в тюрьме, я ощущал вину, за то что осуждал отца. Том помог мне понять, что Элиас был беспокойным подростком. Никто из нас ничего не мог сделать. Мы любили его, а больше от нас ничего не зависело. Как только гнев стал отступать, мне больше всего на свете захотелось поступить правильно по отношению к отцу. Написать первое письмо было самым трудным шагом. Но с каждым последующим становилось все легче. И я был счастлив, когда отец ответил. Его письма были наполнены любовью, состраданием и наставлениями. Он даже написал о собственной печали и чувстве вины. Словно на бумаге отец смог по-настоящему мне открыться. Пока мы медленно восстанавливали связи, я ощущал себя к отцу ближе, чем когда-либо.

И теперь, после стольких лет, меня снова одолело чувство вины. Мне не следовало брать Лэйси с собой. Но что-то в ней буквально молило об утешении и заботе. Ей нужен был друг. Кто-то, на кого она могла рассчитывать. Быть рядом ради помощи – путь Христа. Однако темные мысли, бродившие в голове, были греховны. Совсем не достойны Христа. Я продолжал мысленно повторять молитвы, но сбивался каждый раз, когда Лэйси начинала говорить. Мой разум сейчас был далеко не спокоен. А мое сердце стучало как-то не так. Вкупе со всеми причинами, почему Лэйси здесь не место, это уверило меня, что ее присутствие здесь неприемлемо.

Во-первых, белая футболка плохо скрывала ее соски, они просвечивали через ткань, умоляя о том, чтобы их увидели и попробовали. «Боже, дай мне сил». Последнее, что было мне нужно – весь день пялиться на грудь этого подростка. И все же я это делал. Подглядывал укладкой, пока Лэйси не видела. Это было жутко и неправильно. Грешно. Стыдно, как черт знает что. Вполне вероятно, что завтрашняя моя проповедь будет посвящена искушению.

«Бог испытывает меня, желая посмотреть, как я справлюсь с ситуацией?»

Я сильный.

Если смог прожить десять лет за решеткой, то определенно должен вынести и это.

Лэйси последовала за мной в гостиную. Включив телевизор, я выключил свет. Учитывая бушевавшую за окном погоду, сегодня был идеальный день для просмотра фильма про зомби. Я сел на диван, оставив Лэйси кресло, но она села рядом со мной, подтащив к себе на колени вязаное одеяло – маминой ручной работы, которое она сделала, пока я был в тюрьме – и склонилась к моему плечу.

– Холодно.

Я рассмеялся, откинувшись на спинку дивана.

– Это одеяло самое теплое, что у меня есть. Через пару минут тебе станет жарко.

Ее глаза расширили от такого моего выбора слов. Я молча выругался, поняв, что их можно истолковать неправильно.

– Просто смотри фильм, – хрипло пробормотал я.