— Ты не можешь заставить меня, — сказала она и прикусила губу, передумав.

— Я мог бы, — сказал я, пожав плечами, затем откинулся на спинку сиденья, давая ей пространство.

Но я не буду. Не было никакого удовольствия в использовании моей силы, чтобы получить то, что я хотел. Не с Леоной. Я хотел завоевать ее. Я хотел многого.

Она схватилась за ручку двери, но я положил руку ей на колено. Она вздрогнула от моего прикосновения, но не отстранилась. Ее кожа была теплой и мягкой, и мне пришлось подавить желание запустить руку ей под юбку и между ног.

— Что у тебя есть, чтобы защищаться? — она колебалась.

— Поверь мне, Леона, не имеет значения, нож это, пистолет или электрошокер. Против меня это не сработает.

— Это нож. Нож бабочка.

Я бы предположил, что тазер. Женщины обычно предпочитали их или перцовый баллончик, потому что это было менее личным, чем таранить лезвие в чью-то плоть.

— Ты когда-нибудь им пользовалась?

— Ты имеешь в виду применяли ли я его на ком-то?

— Конечно. Мне все равно, сможешь ли ты сделать из него сэндвич.

Гнев вспыхнул в ее голубых глазах, и я должен был признать, что мне нравилось видеть в них такой огонь, когда она казалась такой послушной и милой в первый раз, когда я говорил с ней. Это обещало больше удовольствия в других областях.

— Конечно, нет. В отличие от тебя и твоих друзей из мафии, мне не нравится убивать людей.

Друзей? Толпа не была друзьями. Речь шла о преданности и верности. Речь шла о чести и обязательствах. У меня не было друзей. Римо и его братья были моими самыми близкими друзьями, но то, что связывало нас, было сильнее. Они были как семья. Я выбрал семью. Я не стал объяснять все это Леоне. Она бы не поняла. Для чужака этот мир был непонятен.

— Чтобы хорошо убивать, не обязательно получать удовольствие. Но я сомневаюсь, что у тебя когда-нибудь будет шанс убить кого-то. Я думаю, что ты будешь разоружена в мгновение ока и, вероятно, получишь вкус своего собственного клинка. Ты должна научиться обращаться с ножом, как его держать и куда целиться.

— Ты не отрицал этого, — прошептала она.

— Отрицал что?

— Что ты убивал людей, что тебе это нравилось.

Я не говорил, что некоторым людям доставляло удовольствие заканчивать свою гребаную жизнь. И я знал, что убийство моего отца когда-нибудь затмит все остальные убийства.

Леона выглядела искренне озадаченной моей реакцией. Неужели она до сих пор не поняла, что значит быть сделанным человеком Вместо ответа я постучал по татуировке на предплечье.

Она протянула руку, кончики пальцев украсили черные чернильные линии. Ее прикосновения всегда были такими осторожными. Я никогда не был так тронут женщиной. Они обычно царапали ногтями мою спину, хватали и гладили. В этих встречах не было ничего осторожного. Мне это нравилось, но это ... черт, это мне нравилось больше.

— Ты можешь ее свести? Ты можешь перестать быть тем, кто ты есть?

Я не знал никакой другой жизни. В те несколько дней, когда я не был частью отряда и еще не был частью Каморры, до того, как я нашел Римо или, вернее, до того, как он нашел меня, я был как плавник, пойманный приливом, без цели моего путешествия. Дни, которые казались вечностью. Я плыл по течению.

— Мог бы. Но я не буду. — Римо, конечно, не позволил бы мне уйти. Это была не та гребаная работа, о которой ты мог бы предупредить за две недели. Это было на всю жизнь. — Ты сама сказала, что я такой.

Она кивнула. Возможно, наконец-то дошло до нее.

— Я научу тебя пользоваться этим ножом и защищаться.

Она выглядела усталой. Возможно, поэтому она и не пыталась спорить, даже если я мог сказать, что она этого хотела. Она открыла дверцу и вышла. Она повернулась ко мне.

— Спи спокойно, Фабиано. Если совесть позволит.

Она закрыла дверь и направилась к дому.

Когда я начал свой процесс посвящения в отряд, я чувствовал вину за то, что видел, как делают другие. И даже позже, когда я впервые начал сражаться на стороне Римо, я чувствовал себя плохо из-за некоторых вещей, которые я сделал, но теперь? Больше нет. После стольких лет службы я больше ничего не чувствовал. Ни сожаления, ни вины. Люди знали, во что ввязываются, когда задолжали нам деньги. Никто не ввязывался в это без собственной вины. И большинство из этих парней продали бы собственную мать, если бы это означало деньги на азартные игры, ставки или покупку дерьма.