— Когда мне было девять, мы жили в весьма тихом районе Детройта. В Ривер Рог. Там жили многие автомеханики. Голубые воротнички. Мой отец был рабочим на фабрике, — она отхлебнула пиво. — У нас было не многое. Мы жили весьма бедно. По соседству жил мальчик немного старше меня, — Обри бросила на меня взгляд и покачала головой. — Я никогда не видела его в школе, не знала, ходил ли он вообще в школу. Ему никогда не позволяли покидать задний двор их дома, поэтому мы всегда играли у забора, где у меня была песочница, которую для меня построил папа. — Пока она говорила, то баловалась с пивом, кружа указательным пальцем по горлышку бутылки, ее глаза были расфокусированы, словно она потерялась в воспоминании. — Я делала пирожки из грязи и передавала их ему через забор. Помню, у него всегда были синяки на ногах, летом, когда он носил шорты. Как ни странно, я никогда не спрашивала о них, но была очарована глубокими оттенками фиолетового и пожелтевшего тех синяков, что уже начинали исчезать. Я никогда не подвергалась насилию. Не знала, что взрослый человек способен на такую ​​жестокость.

Слушая, как она описала его, я не мог не задаться вопросом, как ребенок смог так сильно повлиять на ее жизнь.

— Я... дала ему кольцо. Ничего дорогого, просто пластиковая безделушка, которую нашла в коробке с крупой, или что-то в этом роде. Сказала ему, что он мой лучший друг. Мой друг, хотя в то время я не знала, что это такое, — она нахмурилась, из-за чего брови сошлись вместе. — Он пропал без вести два дня спустя. Целую неделю я его не видела. Он никогда не выходил играть. Я подумала, может быть, он поехал в дом своей бабушки на неделю, как я иногда делала летом. Ночью я услышала звуки, которые напугали меня похлеще монстров за окном. И затем, в один день, на его заднем дворе показалось много людей — полицейских, журналистов, репортеров. В то время я не знала, почему все эти люди собрались там. Мама сказала мне, что я слишком маленькая, чтобы понять, и только потом я узнала, что его нашли привязанным к трактору в сарае и истерзанным пытками, — она прочистила горло, отрывая от меня взгляд. — Я думаю, что меня больше всего беспокоило, что он был всего в нескольких ярдах от меня. Я даже звала его по имени, но он никогда не отвечал. Должно быть, он так испугался, что даже не ответил мне, — она выдохнула с дрожью. — Я могла бы спасти его. Если бы я рассказала кому-нибудь о синяках, я, наверное, могла бы спасти его. Если бы я спросила, откуда они у него взялись, дала бы ему возможность попросить о помощи... но я этого не сделала, — Обри подняла взгляд на меня. — В тот момент я поклялась слушать. Я пообещала спрашивать и больше никогда не игнорировать синяки и шрамы. Я никогда больше не буду игнорировать знаки. И вот, что я делаю. Я помогаю интерпретировать знаки.

— Чем именно ты занимаешься со своими пациентами?

— Арт-терапией. У меня были уроки раз в неделю, — она снова улыбнулась, стоя рядом со мной у стойки. — До того, как меня похитили. Надеюсь, они не ждут записки с оправданием за мое отсутствие.

Ее комментарий заставил меня усмехнуться.

— Итак, что делает арт-терапевт?

— Создает. В потере или страдании можно найти радость в создании чего-то, чего раньше не существовало. Творение и исцеление рождаются из той же нити. Возможность дать жизнь чему-то, все еще почитая то, что потерял человек, иногда может исцелить душу

Я нахмурился.

— Ты не в силах заменить то, что потеряно, неодушевленными объектами.

— Нет. Ты никогда не сможешь заменить то, что потеряно, с помощью искусства. На самом деле, несколько картин, что я создала, были нарисованы от ярости и разочарования, раз ты об этом заговорил. Я бы отдала все, чтобы вернуть мою мать. — Ее голова откинулась назад, и она улыбнулась. — Помню, у нее была самая гладкая кожа и самые густые волосы. Я едва могла обхватить их своими маленькими пальчиками, когда она позволяла мне собрать их в кулачок. И ее запах. — Веки Обри задрожали, и она закрыла глаза, ноздри затрепетали, когда она втянула воздух. — Никакое рисование не могло передать такой замечательный запах. Словно дом. Но только до того момента, когда я впервые нарисовала ее лицо. После я была вынуждена вспомнить все, что мне в ней нравилось.

Опираясь локтями на столешницу, Обри опустила подбородок на ладони, и пока говорила, я попытался вспомнить, как пах мой дом. Это был запах стирки, когда моя жена настаивала на том, чтобы летом вывешивать ее на улицу. Запах еды, которую она готовила по вечерам, которая пахла так богато, что аромат заполнял каждую комнату. Запах духов Лены. Запах мыла в волосах моего сына после того, как она его искупала. Если бы я сосредоточился, я почти мог вспомнить.