Убийство инстинктивно. Убийство моего отца можно было бы счесть почти варварством, если бы не тот факт, что он нанял человека, чтобы уничтожить мою семью. Затягивающийся у меня внутри узел — это ничто иное, как вскипающий гнев, который я два дня подавлял, сидя в гостиничном номере, укрепляя свою решимость и ожидая подходящего момента.

Если любовь — это мера человеческого сердца, то у меня в груди должно быть такая же пустота и бессодержательность, как и на месте его чувства вины за то, что он организовал такую кровавую расправу. Любовь, которую я питал к этому человеку, теперь погребена рядом с костями моей жены и ребенка.

Глубоко вздохнув, я выруливаю с автостоянки и направляюсь через центр Манхэттена к мосту Куинсборо. Город проносится мимо хаотичными разводами красного и серого, а в это время у меня в голове кружатся образы лица моего отца в тот роковой момент, когда я проведу лезвием по его горлу.

Я думал его пристрелить, но нож кажется мне более личным. Более согласующимся с тем, как были убиты моя жена и дочь.

Я останавливаюсь у тротуара перед ничем не примечательным колониальным особняком моего отца, одним из немногих отдельно стоящих домов в квартале, набитом теснящимися рядом дуплексами и многоэтажками. (Дуплекс — обособленный загородный дом, разделенный общей стеной на две половины под общей крышей, рассчитанный на проживание двух семей — Прим. пер.) Там, где можно было ожидать небольшой передний двор, нет ничего, кроме куска бетона, на котором стоит Бонневиль моего отца, купленный им еще в ту пору, когда я был подростком. (Имеется в виду автомобиль Понтиак Бонневиль, выпускавшийся фирмой Pontiac с 1957 до 2005 — Прим. пер.) Для человека, накопившего столько кровавых денег, что спокойно мог бы содержать собственную армию, он живет довольно скромно. По своему собственному желанию. Когда я был еще ребенком, он как-то сказал мне, что короли без замков непобедимы. Держась, как он выражался, «поближе к земле», живя в тех же рабочих кварталах, что и облапошенные им люди, мой отец всегда оставался в курсе всех дел.

Под глухое жужжание мерцающего уличного фонаря я иду к объятому тишиной дому. Соседние дворы стоят неухоженные, повсюду валяются игрушки и ржавые детские велосипеды. Рано выпавший первый снег практически не скрывает коричневой, вне всякого сомнения, загаженной собаками травы. Тут почти ничего не изменилось.

Воспоминания о жарком лете и играющих на улицах детях быстро отгоняет налетевший на меня порыв ледяного, пронизывающего до костей ветра. Я чувствую в крови нарастающий гул — это снова начинают шалить мои нервы.

Последний раз я заходил к отцу незадолго до того, как мы с Вэл уехали в Калифорнию, когда я сказал ему, что не хочу участвовать в семейном бизнесе. Тогда мне и в голову прийти не могло, что меньше чем через десять лет я вернусь, чтобы свести с ним счеты.

Проскользнув в узкий зазор между отцовским и соседским домом, я направляюсь к задней двери. Для преступника, который нажил себе столько врагов, его система безопасности —это обычный управляемый с наборной панели замок, который при входе в дом блокирует настройки сигнализации. Любой, кто удосужился бы последить за моим отцом, мог уже давно узнать код, но думаю, люди предпочитают держаться от подальше от человека, которого, из-за его довольно специфических убийств окрестили Варваром Короны.

Я набираю на клавиатуре знакомый код, дату моего рождения, раздумывая, не изменил ли он его после моего отъезда. Увидев зеленый сигнал, я поворачиваю ручку и вхожу в маленькую прихожую, в которой меня встречает темнота и порыв холодного воздуха. Когда я учился в старших классах, в этой комнате пахло потными кроссовками и нашатырным спиртом. Им натирала полы моя тетя, когда приходила помогать отцу. Теперь тут пахнет чем-то затхлым и лежалым, вроде плесени и сырого дерева.

Тихонько проследовав из прихожей на кухню, я замечаю там только несколько лежащих в раковине тарелок и ряд выстроившихся на столе пузырьков с таблетками. В окно над раковиной пробивается свет уличного фонаря, и я вижу написанное на пузырьках имя, и название лекарств. Какое-то слабительное, оксиконтин, витамины и еще что-то, чего я не могу разобрать. Я бы решил, что он их спёр, чтобы потом продать, если бы на каждой склянке не было напечатано его имя. Довольно неожиданно, учитывая, что он всегда ненавидел врачей.

В тишине дома я бесшумно иду через столовую и направляюсь к расположенной напротив входной двери лестнице. Стараясь не наступить на скрипучую первую ступеньку, я осторожными шагами огибаю те места, где, как мне известно, дерево уже старое и слабое, пока не дохожу до конца лестницы.