На следующее утро, повспоминав под душем свои сны, я спускаюсь по лестнице с беззаботной улыбкой и придумываю на ходу оправдание. Решимость покидает меня, когда я прохожу через холл и вхожу в столовую. С облегчением отмечаю, что в ней никого нет. Но радость длится недолго. Я слышу уведомление на телефоне и вижу письмо от отца с темой «Гости». Роман Хорнер не пишет сообщения – это слишком лично. Он ведет переписку со своим ребенком посредством электронной почты.

«Ты взрослая женщина, и я понимаю, что условия пребывания в моем доме могут мешать твоим досуговым мероприятиям из-за плотного рабочего графика. Вместе с тем, я вторую ночь подряд просыпаюсь из-за твоего позднего возвращения домой и шума, который ты устроила у входной двери. Впредь постарайся приходить домой вовремя и уважай заведенные мной порядки, Сесилия. Количество гостей сведи к минимуму. Я вынужден остаться по работе на несколько дней в Шарлотт. Сегодня приедет домоправительница. Пожалуйста, сообщи ей, если тебе что-нибудь понадобится».

Я еле сдерживаюсь, чтобы не отправить в ответ эмоджи с закатанными глазами. Вместо этого отвечаю: «Да, сэр».

Уже хочу связаться по «Фейстайму» с Кристи, как звонит мой телефон.

– Привет, мам, – отвечаю я по пути на кухню за йогуртом.

– Прошло два дня, а от тебя ни звонка.

– Была занята. Я и Кристи-то нечасто звонила.

– По-твоему, меня это должно утешить?

– Да. Я звоню ей каждый день утром и вечером.

Молчание. Я виню ее и из-за этого веду себя как сволочь. Мама прекрасно понимает, что отстранилась от меня с тех пор, как в ее жизни случилось затишье.

– Как там дела?

– Все нормально.

– Ты же помнишь, как я ненавижу это слово.

– Как и следовало ожидать, Роман безучастный. Я всерьез не понимаю, что ты в нем нашла.

– Это было давным-давно. В другой жизни. – У нее безрадостный голос, и мне любопытно, удастся ли узнать, каким чудом я появилась на свет.

– Вы совсем, совершенно непохожи. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. – Я слышу улыбку в ее голосе.

– Ой, заткнись.

Мы смеемся, а когда успокаиваемся, ее затянувшееся молчание вынуждает меня нервничать.

– Мам, с тобой все хорошо?

– Он говорит обо мне?

– Нет. Мы даже погоду не обсуждаем. А что?

– Просто не хочется, чтобы он рассказывал обо мне плохое.

– А я ему все равно не поверю. Это не он меня растил.

Слышу, как мама вздыхает.

– Наверное, это меня утешает.

– Ты точно в порядке?

– Да. Мне невыносимо, что ты уехала. Я как будто тебя подвела.

– Ты имеешь полное право на передышку. Со всеми случается время от времени, согласна?

– Ты права. Но если тебе там нестерпимо…

– Нет. Я живу отшельницей. Как будто оказалась на курорте, где нет обслуживающего персонала. Справлюсь.

– Уверена?

«Ради тебя смогу», – вот что хочется сказать.

– Уверена.

– Люблю тебя, ребенок.

Первые две недели на заводе проходят вполне терпимо благодаря моему супервайзеру и удлиненным перерывам, которые он мне предоставляет. И все же, проходя мимо коллег, я слышу, как они шепчутся за моей спиной, да и невозможно не заметить презрительные усмешки одной женской компании, которая, скорее всего, ненавидит меня из-за моей фамилии. Одна из этих женщин, красивая латиноамериканка по имени Вивика, постоянно пялится на меня так, словно дни мои сочтены. Видимо, новость, что я дочь владельца, быстро разлетелась по заводу, потому как все чаще мои улыбки остаются без ответа.

Я, как прирожденная пацифистка, пытаюсь этого не замечать, подставить другую щеку и пригнуть голову. Если до этого момента я не сравнивала работу на заводе с судебным приговором, то теперь у меня появились все основания так считать. Шон тоже замечает эти взгляды, но никто не задает ему вопросов, когда он уводит меня из цеха. Хоть Мелинда и не выражает вслух свое неодобрение, все же не гнушается с подозрением на меня поглядывать, когда я ухожу с нашего рабочего места. Впрочем, похоже, врагом номер один являюсь только я, потому что все на заводе обожают Шона, и у него дружеские отношения с большинством сотрудников. Парадокс в том, что, мне удается выживать на заводе благодаря тому, что я с ним, а вовсе не своей фамилии.